Командировка выдалась адской. Два дня переговоров с упрямыми подрядчиками, ночной перелет, тряский автобус из аэропорта. Алена вышла на своей остановке, вздохнув с облегчением. Дом. Ее тихая гавань, диван и муж Андрей, который, наверное, уже скучал.
Подъезд встретил ее запахом лака для дверей и тишиной. Лифт плавно понес на восьмой этаж. Она мечтала о горячем душе и чашке чая с лимоном, который приготовит Андрей. Вставив ключ в замочную скважину, она уловила странную деталь — из-под двери лился желтый свет. Они же всегда экономили свет, Андрей ругал ее, если она забывала выключить люстру в гостиной. Может, не выспался и работает за компьютером? Но был уже восьмой час вечера.
Ключ повернулся с тихим щелчком.
Первое, что ударило по нервам, — музыка. Негромкий, но навязчивый поп-хит, который она терпеть не могла. Он лился из колонки на полке, где обычно стояла ее коллекция книг по архитектуре. Книги были сдвинуты в сторону.
Алена замерла в прихожей, не снимая пальто. Воздух был пропитан сладковатым, чужим запахом — смесью дешевых духов с нотками ландыша и жареной картошки. Ее кухня никогда так не пахла. Она готовила на пару или запекала.
— Андрей? — позвала она, и ее голос прозвучал неуверенно, сипло.
В ответ только ритмичный бит. Она сделала шаг вглубь прихожей. На вешалке, рядом с ее стеганой курткой, висел длинный пуховик кислотно-розового цвета. Таких цветов в их гардеробе не водилось.
Сердце начало стучать чаще, еще не понимая, но уже тревожась. Она прошла в гостиную.
На ее диване, под ее пледом из мягкой ангорской шерсти, сидела женщина. Молодая, лет двадцати пяти, с темными волосами, собранными в небрежный пучок. На ней был… халат. Не просто халат, а ее халат. Шелковый, салатового цвета, подаренный матерью на прошлый день рождения. Девушка держала в руках кружку. Большую белую кружку с надписью «Лучшему архитектору», которую Алене вручили на работе.
Алена почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она схватилась за дверной косяк.
Девушка подняла на нее глаза. В них не было ни удивления, ни испуга. Лишь легкая, снисходительная заинтересованность, как будто она рассматривала внезапно появившееся домашнее животное.
— Ты кто? — выдавила из себя Алена. Ее язык казался ватным.
— О, — протянула незнакомка, делая небольшой глоток из кружки. — А я думала, Андрей с пиццей. Ты, наверное, Алена? Он говорил, что ты завтра вернешься.
Говорил. Незнакомке. В их доме.
Алена оторвала взгляд от девушки и обвела комнату. На журнальном столике стояла тарелка с огрызками яблока и крошками. Рядом валялись чужие носки. На ее любимом кресле-мешке лежала дамская сумочка из блестящей кожи.
В голове стучала только одна, абсурдная мысль: «Она в моем халате. Она пьет из моей кружки».
Холодок, начавшийся под ложечкой, пополз к горлу, превращаясь в ком ледяной ярости.
— Что вы здесь делаете? — голос Алены окреп, зазвенел сталью. — В моей квартире. В моей одежде?
Девушка неспешно поставила кружку, поправила полы халата. Действовала с раздражающим спокойствием полноправной хозяйки.
— Я здесь пока поживаю. Так вышло, — сказала она, как будто объясняла что-то очевидное. — Андрюша все тебе объяснит, когда придет. Он вышел за продуктами.
Андрюша. Продуктами. Словно они давно живут вместе и ведут общее хозяйство.
Алена, не отрывая от нее взгляда, словно боясь, что та растворится в воздухе, если моргнуть, нащупала в кармане пальто телефон. Одним движением вытащила его, не глядя набрала номер мужа.
Длинные гудки. Еще гудки. Потом — голосовая почта. «Абонент временно недоступен».
Она набрала снова. Тот же результат.
— Я сказала, он скоро будет, — повторила девушка, и в ее голосе прозвучали нотки раздражения. — Не кипишуй.
«Не кипишуй». В ее доме.
В этот момент Алена услышала за спиной звук ключа, вставляемого в замок. Щелчок, скрежет поворачивающегося механизма. Она резко обернулась.
Дверь открылась, и в прихожую, слегка запыхавшись, вошел Андрей. В каждой руке он нес по огромному пластиковому пакету, из которых торчали батоны и упаковки с чем-то. Его лицо было румяным от мороза, на щеках блестели капельки растаявшего снега.
Увидев жену, он застыл на пороге. Но не с выражением радости или удивления. Его лицо на мгновение стало совершенно пустым, а затем на нем появилась странная, натянутая маска. Маска, которую Алена никогда раньше не видела. В его глазах не было ни капли тепла, только холодная, быстрая оценка ситуации.
— Алена, — произнес он ровным, деловым тоном. — Ты раньше.
Он переступил порог, прошел мимо нее, не пытаясь обнять или поцеловать. Поставил пакеты на пол в прихожей. С грохотом, который отозвался в полной тишине.
Тишина стала звонкой. Музыку кто-то выключил.
Алена смотрела на мужа, потом на девушку в халате, вышедшую в прихожую и теперь облокачивавшуюся на косяк двери в гостиную. И обратно на мужа.
— Андрей, — ее собственный голос показался ей чужим, далеким. — Что происходит? Кто это?
Он снял куртку, аккуратно повесил ее на крючок, рядом с розовым пуховиком. Потом медленно повернулся к ней. В его взгляде не было ни вины, ни сожаления. Только усталое, почти скучающее превосходство.
— Давай поговорим в комнате, — сказал он, избегая ее глаз. — Катя, иди на кухню, чайник поставь.
Девушка — Катя — кивнула и, шлепая по полу в ее, Алениных, синих атласных тапочках, скрылась на кухне. Зазвенела посуда.
Андрей двинулся в сторону спальни. Алена, на автомате, последовала за ним. Ее ноги были ватными, в голове гудел белый шум. Она вошла в комнату, и последняя, безумная надежда умерла.
На ее прикроватной тумбочке лежала чужая косметичка. На вешалке у зеркала — незнакомая блузка. А в ногах их с Андреем кровати, на полу, лежал свернутый в калачик чужой спальный мешок.
Она обернулась к мужу. Он стоял посреди их спальни, его руки были опущены по швам. Он смотрел куда-то мимо нее, в стену.
— Объясняй, — прошептала Алена. Силы на большее не было.
Он вздохнул, как человек, которому предстоит выполнить утомительную, но необходимую работу.
— Алена, все не так, как ты думаешь...
Андрей не сразу начал говорить. Он прошел к окну, отвернулся, будто разглядывал знакомый вид на темнеющий двор. Его спина, обычно такая прямая и надежная, сейчас казалась чужой, каменной преградой.
— Все не так, как ты думаешь, — повторил он монотонно. — Мы с тобой... мы давно уже не муж и жена. По факту.
Слова падали, как тяжелые капли, пробивая ледяную корку шока.
— Что это значит, «по факту»? — голос Алены сорвался на полуслове. — Мы же живем вместе. Я уехала на три дня.
— И за эти три дня ничего не изменилось, Алена. Все изменилось гораздо раньше. Годами. Ты просто не хотела этого замечать.
Он наконец повернулся к ней. Его лицо было спокойным, почти бесстрастным. Ни тени той нежности, которую она помнила. Ни капли стыда.
— Кто эта девушка, Андрей?
— Катя. Она... она важна для меня. И она будет жить здесь.
— Здесь? В нашей квартире? Пока я здесь? Ты с ума сошел?!
В груди что-то рванулось. Алена сделала шаг к нему.
— Ты привел в наш дом какую-то... И она ходит в моем халате! Пьет из моей кружки!
— Это теперь не твоя кружка, — холодно отрезал он. — И не твой халат. Это вещи в моей квартире.
Он сделал ударение на слове «моей». Оно повисло в воздухе, тяжелое и отравленное.
— Твоей? — Алена заставила себя выдохнуть. — Андрей, квартира наша. Совместная. Мы ее вместе покупали. Вносили первые взносы с моей премии. Мы оба в договоре.
Он медленно, с преувеличенной терпеливостью покачал головой, как взрослый человек, которому приходится объяснять очевидное глупому ребенку.
— Нет, Алена. Квартира моя. Право собственности оформлено на меня. Исключительно.
Она замерла, пытаясь осмыслить сказанное. В памяти всплыли обрывки, туманные воспоминания. Разговоры несколько лет назад...
— Как... что ты имеешь в виду? Мы же оба подписывали.
— Мы подписывали документы при покупке, да. Но потом... — он отвел глаза, — потом была переоформление. Для удобства. Чтобы не было проблем с налогами, с наследством. Ты сама все подписала у нотариуса. Три года назад, если помнишь.
В памяти возник смутный образ: светлый кабинет нотариуса, стопка бумаг, легкое недомогание. У нее тогда сильно болела спина после неудачных занятий йогой, она принимала обезболивающее. Андрей уговаривал: «Давай сделаем все правильно, доверься мне, это просто формальность». Она, затуманенная болью и таблетками, доверяла. Она всегда доверяла.
— Что я подписала? — спросила она шепотом.
— Дарственную, Алена. Ты подарила мне свою долю в этой квартире. Добровольно. Теперь она полностью моя. Законно. И я имею полное право распоряжаться ей как хочу. И жить в ней с кем хочу.
Мир перевернулся. Комната поплыла. Она схватилась за спинку кресла, чтобы не упасть. Воздуха не хватало.
— Ты... ты обманул меня. Ты воспользовался...
— Я ничего не нарушил, — голос его стал жестче, металлическим. — Ты взрослый человек, сама поставила подпись. Нотариус засвидетельствовал. Все чисто. Мы с тобой фактически в разводе уже два года. Мы живем как соседи. У тебя — карьера, у меня — пустота. Катя дала мне то, чего ты дать не могла и не хотела. Понимание. Тепло. Нормальные человеческие отношения.
Каждое слово било по открытым нервам. «Не могла и не хотела». Она вспомнила их попытки завести ребенка, ее операцию, долгое восстановление, его отстраненность в тот период.
— И что теперь? — ее голос звучал плоским, безжизненным эхом. — Вы будете жить здесь вместе? А я?
Он пожал плечами, как будто вопрос был пустяковым.
— Пока — да. У Катя временные трудности с жильем. А ты... ты здесь прописана. Можешь остаться в своей комнате. На время. Пока не найдешь вариант. Мы не звери, мы не выставим тебя на улицу сразу.
«Своя комната». Это была его кабинет, маленькая проходная комнатка, где стоял ее старый компьютер и книжные полки.
— Ты предлагаешь мне жить в клетке размером в десять метров, пока вы двое будут хозяйничать в моем... в этой квартире?
— Это не твоя квартира, Алена, — он устало повторил. — Прими это как факт. И веди себя прилично. Катя — хорошая девушка, не надо создавать ей неудобств.
В горле встал ком такой ярости, что она едва могла дышать. Она посмотрела на этого человека — на его знакомые черты, на руки, которые она когда-то любила держать, — и не увидела в нем ничего родного. Только холодного, расчетливого чужака.
С улицы донесся смех детей. Такой обычный, живой звук. А здесь, в этих стенах, рушилась вселенная.
В дверь спальни постучали. Легко, нагловато.
— Андрюш, чай готов. Иди, пока не остыл, — послышался голос Кати.
— Сейчас, — отозвался он, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучали теплые нотки.
Он посмотрел на Алену последний раз.
— Подумай над тем, что я сказал. Я рекомендую не скандалить. Это не в твоих интересах.
Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Из кухни донесся их приглушенный смех, звяканье ложек.
Алена медленно опустилась на край кровати. Их кровати. На которой, как она теперь с ужасом понимала, вероятно, уже спала та девушка. Она обхватила себя руками, пытаясь сдержать дрожь, которая била ее изнутри, как лихорадка.
Ее взгляд упал на тумбочку. Рядом с чужой косметичкой лежала ее собственная расческа. И на ней запутались несколько длинных темных волос. Не ее светлых. Волос Кати.
Она встала, подошла к окну, за которым зажигались огни. Ее отражение в темном стекле было бледным призраком. «Дарственная. Нотариус. Три года назад». Слова кружились в голове, складываясь в жуткую мозаику.
Это не было спонтанным решением. Это был план. Долгий, продуманный план. И пока она строила карьеру, доверяла, любила, он методично, шаг за шагом, выталкивал ее из ее же жизни.
Она повернулась и твердыми шагами вышла в прихожую. Из кухни доносилось бормотание телевизора и смех. Она надела пальто, взяла сумочку.
— Я выхожу, — сказала она громко, не обращаясь ни к кому конкретно.
Из кухни никто не ответил. Только смех стих на секунду, потом возобновился с новой силой.
Она вышла на лестничную клетку, плотно прикрыв за собой дверь. Но не захлопнув. Не позволив себе этого жеста. Холодный воздух подъезда обжег легкие. Она спустилась по лестнице, не вызывая лифт.
Ей нужно было остаться на улице. Дышать. Думать. И найти хоть какую-то точку опоры в этом рушащемся мире. Первый этап кошмара закончился. Начинался второй — осознание масштабов предательства. И борьба. Она еще не знала, как, но она должна была бороться. За свой дом. За свою раздавленную жизнь.
А где-то наверху, в теплой кухне, которая еще вчера была безраздельно ее, кипел чайник для двоих.
Ночь Алена провела в пустой квартире своей подруги Лены, которая была в отъезде. Она не сомкнула глаз. Перед ней, как в кошмарном калейдоскопе, крутились лица: холодное, отстраненное лицо Андрея; наглое, самодовольное — той девушки; и стопка воображаемых бумаг с ее собственной, такой знакомой и такой предательской подписью.
Она пыталась вспомнить тот день у нотариуса до мельчайших деталей. Туман. Сильная ноющая боль в спине, от которой не помогали таблетки. Андрей, суетящийся, деловитый: «Давай быстрее, Ален, у меня потом совещание». Бледный свет из большого окна. Запах старой бумаги и пыли. Нотариус — пожилая женщина в очках — что-то быстро говорила монотонным голосом. Алена кивала, желая лишь одного — поскорее оказаться дома и лечь в постель. Она доверяла ему. Она подписала.
Теперь эта доверчивость грозила оставить ее на улице.
Рано утром, наскоро выпив воды из-под крана, она отправилась обратно. Страх и отвращение скручивали в узле, но внутри уже зрело другое чувство — леденящая, ясная ярость. Она не позволит вышвырнуть себя, как старую мебель.
Ключ все еще входил в замок. Она медленно открыла дверь. В квартире пахло кофе и свежей выпечкой. Из кухни доносился мирный стук посуды.
Алена сняла пальто, повесила его аккуратно на свой крючок. Розовый пуховик висел рядом. Она прошла в свою комнату — бывший кабинет. На пороге замерла. Дверь в спальню была открыта, постель заправлена, но не так, как это делала она. Углы были подвернуты иначе. Чужая рука.
Она заставила себя сесть за стол, включить компьютер. Нужно было искать юридические консультации, понять, что можно сделать с этой дарственной. Мысли лихорадочно скакали.
Вдруг за ее спиной раздался резкий, знакомый голос. Звонкий и властный.
— Аленка, а ты дома! Я думала, на работу свалила.
Алена обернулась. В дверях комнаты стояла Галина Петровна, ее свекровь. Женщина была в пальто, на груди алел массивный бронебойный брошь в виде цветка, в руках — сетчатая сумка-тележка, доверху набитая продуктами. Она смотрела на невестку оценивающе, без тени обычной, пусть и показной, приветливости.
— Галина Петровна, — Алена встала. — Вы как здесь?
— Как как? В гости к сыну пришла. Помочь. У него теперь хозяйство большое, — свекровь прошлепала в прихожую, сняла сапоги, не касаясь рукой стенки, и в одних капроновых чулках направилась на кухню, будто Алены уже не существовало.
Из кухни послышалось приторно-радостное восклицание:
— Катюшенька, родная! Цветочек мой! Привезла тебе гостинцев! Ты же наша будущая мамочка, кушать надо за двоих!
Что-то острое и холодное кольнуло Алену под сердце. «Будущая мамочка». Так вот оно что. Пазл сложился с мерзким щелчком. Не просто любовница. Ребенок. Продолжение рода. То, что у нее с Андреем не получилось. И Галина Петровна, фанатично мечтавшая о внуке, уже все знала и всем сердцем была на стороне Кати.
Алена медленно вышла в коридор. Свекровь расставляла по кухонным шкафчикам банки с соленьями, пачки печенья. Катя, в том же салатовом халате, сидела на табуретке и умильно улыбалась.
— Аленка, не стой как столб, — не глядя на нее бросила Галина Петровна. — Иди, чайку налью. Поговорить надо.
Разговор. Алена почти физически ощутила, как сжимается капкан. Она вошла на кухню, села на стул у стола, отведенный ей, словно на допрос.
Галина Петровна поставила перед ней чашку, громко стукнув блюдцем. Села напротив, приняв позу мудрой старейшины.
— Ну что, дочка, — начала она, и в этом «дочка» не было ни капли тепла. — Дошло, наконец? Ситуацию осознала?
— Какую ситуацию, Галина Петровна? Ситуацию, что ваш сын привел в мой дом беременную любовницу?
Свекровь поморщилась, как от неприятного запаха.
— Не надо тут про «мой дом». Дом Андрюшин. Он кормилец, он все оплачивал. А ты… — она сделала многозначительную паузу. — Ты ему ребенка дать не смогла. Мужику это тяжело. Он молодой, сильный. Ему дитя надо. Продолжение рода. Это природой заложено.
Каждый удар бил точно в больное место. В ее несостоятельность. В старую, не заживающую рану.
— У меня были медицинские проблемы. После операции шансы были. Но нужна была поддержка, а не…
— А не нытье и уход в работу, — закончила за нее свекровь. — Он тебя поддерживал, ты сама знаешь. Годы потратил. Ждал. А ты все в своих чертежах. Ну, не судьба. Бог не дал. А Кате — дал. Видно, так угодно.
Катя скромно опустила глаза, положив руку на еще плоский живот.
— Так что надо по-человечески, Аленка, — голос Галины Петровны стал сладковато-убедительным. — Не позорься, не скандаль. Уйди красиво. Оставь молодых строить свою семью. У тебя же карьера, ты сильная, справишься. Сними себе квартирку. А здесь все равно тебе уже не место.
«Уйди красиво». Как будто речь шла о том, чтобы уступить место в автобусе.
— Вы предлагаете мне просто взять и выписаться? Оставить все? Мебель, которую мы выбирали? Вещи? Квартиру, в которую я вложила свои деньги?
— Какие деньги? — брезгливо скривила губы свекровь. — Ты ж сама все Андрею подарила. Бесплатно. Значит, душа не лежала к этому добру. Значит, и не надо. А мебель… старая уже. Молодым новую покупать будем. Детскую, — она бросила любящий взгляд на Катю.
Алена сжала кулаки под столом. Ногти впились в ладони.
— Я не подписывала дарственную на всю квартиру. Я подписывала что-то о переводе долей для удобства. Он меня обманул.
Галина Петровна вдруг резко хлопнула ладонью по столу. Чашки звякнули.
— Хватит! Не обманул он тебя! Ты сама небось на облаках витала, бумаги не читала! Взрослая тетка, а ведешь себя как девочка! Все по закону! И мы закон уважаем!
Она отпила чаю, немного успокоилась, перейдя на тактику «разумного компромисса».
— Смотри, я тебе как родная предлагаю, — сказала она, наклонясь через стол. — Чтобы суды не затевать, позорище на весь дом. Ты съезжаешь тихо, забираешь свои личные вещицы — одежду, там, косметику. Мы тебе даже немного денег на первое время соберем. Как помощь. А квартиру оставляешь семье. Настоящей семье. Где будет ребенок. Это же справедливо?
В ее глазах горела непоколебимая уверенность в своей правоте. Весь мир делился на тех, кто дал продолжение роду, и тех, кто нет. Первые имели все права. Вторые — должны были уступить.
Алена медленно поднялась. Она смотрела на эту женщину, которую десять лет называла «мама», которая ела ее пироги и хвалила ее вкус. Она видела только чужака. Холодного, расчетливого, беспощадного.
— Нет, Галина Петровна, — сказала она тихо, но очень четко. — Это несправедливо. Это воровство. И предательство. И я не уйду.
Она повернулась и вышла из кухни. За спиной воцарилась гробовая тишина, а затем она услышала сдавленный шепот свекрови:
— Видела? Совсем оборзела. Не переживай, Катюша, мы с ней разберемся. Не такая она упертая, как кажется.
Алена закрыла за собой дверь в свою комнату и прислонилась к ней спиной. Дрожь, наконец, вырвалась наружу. Но это была не дрожь страха. Это была дрожь ярости.
Теперь она поняла все. Это был не спонтанный роман. Это был семейный проект. Андрей, его мать, и эта девушка, принесшая им желанную беременность. Они все спланировали. И они считали ее слабой, сломленной, той, кого можно просто вынудить уйти.
Она подошла к окну и смотрела на серое небо. Комок в горле мешал дышать. Но мысли прояснялись.
Они играют по своим правилам. Хамство, давление, апелляция к «природе» и «справедливости». Значит, и ей нужно играть. Но не по их правилам. Нужно найти свои.
Первым делом — найти копию той самой дарственной. Потом — хороший, жесткий адвокат. И, наконец, собрать доказательства. Все доказательства их давления, их сговора, их лжи.
Война только начиналась. И она уже не была той доверчивой Аленой, которая подписывала бумаги, не глядя.
После ухода Галины Петровны в квартире воцарилась зловещая тишина. Катя заперлась в спальне, Алена — в своей комнате. Мысли бились, как птицы в стекло: «Документ. Надо найти документ».
Она знала, что Андрей хранил все важные бумаги в старом сейфе-шкатулке, замаскированной под книгу. Эта «книга» всегда стояла на верхней полке в его бывшем кабинете, а ныне — в ее комнате. Алена пододвинула стул, взобралась на него и сняла с полки толстый том в кожаном переплете с золотым тиснением «Война и мир». На ощупь он был необычно тяжелым. Она положила его на стол.
Сердце бешено колотилось. Она боялась, что дверь откроется и он застанет ее за этим. Но страх быть выброшенной на улицу был сильнее.
Замочек был простой, ключ, как она помнила, Андрей обычно держал в ящике с носками. Этого ящика здесь не было. Она взяла со стола металлическую линейку и, помедлив секунду, с силой вставила ее в щель между крышкой и корпусом. Хлипкий замочек с хрустом поддался.
Внутри лежали аккуратные папки. Свидетельство о браке. Договор купли-продажи квартиры. Страховки. И… отдельный синий конверт. Руки дрожали, когда она его открыла.
На листе формата А4 с печатью и водяными знаками был напечатан «Договор дарения». Она пробежала глазами по сухим юридическим формулировкам: «Даритель, гражданка Алена Игоревна Соколова, безвозмездно, в собственность, Одаряемому, гражданину Андрею Викторовичу Соколову, своему супругу…» Далее шло описание квартиры, ее кадастровый номер. И внизу — подпись. Ее подпись. Ровная, такая, какую она всегда ставила в документах.
Но дата. Три года и два месяца назад. Как раз тот период, когда она восстанавливалась после лапароскопии. Она помнила постоянную слабость, туман в голове от сильных обезболивающих. И — поездку к нотариусу. Андрей сказал, что нужно «подтвердить совместное владение для банка». Она верила.
В углу листа стояла печать и подпись нотариуса: «Кравцова Элеонора Леонидовна».
Алена сфотографировала договор на телефон со всех сторон, стараясь, чтобы были видны все детали, печать, подписи. Потом аккуратно положила его обратно, закрыла сломанную шкатулку и водрузила ее на полку.
Теперь у нее было доказательство. Но что с ним делать?
Она набрала номер своей старой подруги, Юли, которая работала в сфере недвижимости.
— Юль, привет, это срочно. Мне нужен адвокат. Не консультация, а боевой, жесткий. По жилищным вопросам и… возможно, мошенничеству в семье.
— Аленка? Ты в порядке? Голос у тебя какой-то…
— Нет, не в порядке. Андрей выяснилось, подсунул мне три года назад дарственную на квартиру, а теперь привел в дом беременную любовницу и выставляет меня.
На другом конце провода повисла шокированная пауза.
— Ты чего?! Да он же… Ладно. Слушай. У меня есть контакты. Валентина Михайловна. Она просто бульдог. Берет сложные случаи, не боится никого. Я ей напишу сейчас, скажу, что ты позвонишь.
Через час Алена уже сидела в уютном, но строгом кабинете адвоката Валентины Михайловны. Женщина лет пятидесяти, с короткой седой стрижкой и внимательными, проницательными глазами изучала распечатанные Аленой фотографии договора.
— Гражданка Соколова, ситуация, конечно, классическая и мерзкая, — сказала она наконец, откладывая листы. — Документ формально действителен. Нотариальное заверение делает его очень весомым. Однако есть нюансы, которые дают нам пространство для маневра.
— Какие? — Алена сжала руки на коленях.
— Первое: обстоятельства подписания. Вы сказали, что были после операции, принимали сильнодействующие препараты. У вас сохранились медицинские документы, рецепты, выписки?
— Дома, в старой медицинской карте, наверное, есть.
— Найдите. Обязательно. Если мы докажем, что вы в момент подписания не могли в полной мере осознавать значение своих действий из-за состояния здоровья, это основание для оспаривания. Второе: введение в заблуждение. Вы утверждаете, что муж говорил о «формальности для банка», а не о безвозмездной передаче всей доли. Свидетелей этого разговора нет?
— Нет. Мы были одни.
— Жаль. Но это можно обыграть, опираясь на ваши длительные доверительные отношения. Третье, и самое сложное, — доказать сговор и корыстный умысел. Беременность любовницы, которую он привел в квартиру сразу после того, как вы лишились доли, — это косвенное доказательство. Но суду нужны факты. Записи разговоров, свидетельства того, что вас принуждают уйти, шантажируют. Вы должны начать собирать все. Каждую угрозу, каждый разговор. Диктофон в телефоне — ваш лучший друг.
— А если они просто выбросят мои вещи или поменяют замки?
— Вы там прописаны. Это ваше единственное жилье. Самовольное выселение и ограничение доступа — серьезное нарушение. При первой же попытке — сразу вызов полиции и заявление. Фиксируйте все. Сейчас ваша задача — держаться и собирать доказательственную базу. А я начну анализировать этот договор и искать «слабину» в действиях нотариуса. Иногда в спешке или по небрежности они допускают процедурные нарушения.
Алена вышла от адвоката с тяжелым сердцем, но с крохой надежды. Борьба будет долгой и грязной. Но путь был ясен.
Когда она вернулась домой, было уже поздно. В прихожей горел свет. На полу, возле вешалки, стоял большой черный мусорный пакет. Сверху торчала ручка от ее любимой фарфоровой чашки, той самой, «Лучшему архитектору». Чашка была разбита.
Алена наклонилась и развязала пакет. Внутри была ее еда из холодильника: сыр, йогурты, овощи. Все было смешано с использованной чайной заваркой и очистками. Сверху лежала записка, нацарапанная каракулями: «Места мало. Освобождай холодильник. Катя».
В груди все сжалось. Она выпрямилась и пошла на кухню. Андрей стоял у плиты, жарил котлеты. Катя сидела за столом.
— Это что? — тихо спросила Алена, показывая на пакет.
Андрей обернулся, пожал плечами.
— Катя наводила порядок. Холодильник был забит твоими старыми продуктами. Мы купили свежих.
— Они не были старыми. И их можно было не выбрасывать в мусор, а просто сложить в сумку.
— Ну, выбросили уже. Что теперь, скандалить из-за какого-то сыра? — его голос был спокоен и насмешлив. — Не делай из мухи слона. Вынеси пакет в мусоропровод, раз уж тебе он так дорог.
Катя тихо хихикнула.
Алена посмотрела на него, на ее самодовольную улыбку, на пакет с уничтоженными продуктами. Это была мелочь. Но мелочь, полная презрения. Они демонстрировали власть. Показывали, кто здесь хозяин.
— Хорошо, — сказала Алена неожиданно ровно. — Я вынесу.
Она взяла пакет, вышла на лестничную клетку и опустила его в створ мусоропровода. Звук падающего в темноту пакета был глухим и окончательным.
Возвращаясь, она мысленно повторяла слова адвоката: «Фиксируйте все». Она достала телефон и сделала несколько фотографий разбитой чашки в мусоре, общей кучи, кухни, где они ужинали. Потом включила диктофон и зашла на кухню.
— Андрей, мне нужно понять правила. Мои продукты теперь подлежат безусловному уничтожению? Мои личные вещи тоже можно выбрасывать?
Он с раздражением отодвинул сковороду.
— Алена, хватит истерик. Шкаф на кухне общий. Ты занимала полку. Теперь она нужна Кате. Реши свои вопросы с едой как-нибудь иначе.
— То есть, выживать как придется, да? А скоро что? Мою одежду из шкафа выкинете? Книги?
— Если они будут мешать, — вдруг сказала Катя, не глядя на нее, — то да. Здесь же скоро детская будет. Места нужно много.
Алена посмотрела на мужа. Он не стал ее перечить. Он просто перевернул котлету. Его молчание было красноречивее любых слов.
— Понятно, — кивнула Алена. — Спасибо за ясность.
Она вышла, оставив диктофон включенным, и закрылась в своей комнате. Запись сохранила звук их смеха за дверью.
Она села на кровать, обхватив голову руками. Страх вернулся, холодный и липкий. Они не остановятся. Они будут давить, мелочно и гадко, пока она не сломается или не уйдет сама.
Но теперь, рядом со страхом, жила уже не только ярость. Жила холодная, расчетливая решимость. Они думали, что имеют дело с жертвой. Они ошибались.
Она достала блокнот и начала вести дневник. Первая запись: «12 апреля. Выброшены мои продукты, разбита моя чашка. Андрей подтвердил, что выбрасывание моих вещей — допустимая практика. Катя упомянула о скорой «детской» и необходимости освободить место».
Она писала ровным почерком, фиксируя даты, слова, действия. Это был ее первый шаг в контрнаступлении. Тихий, незаметный для них. Но очень важный. Война за собственный дом переходила в новую фазу — фазу тотальной документации.
Бытовая война нарастала с методичной, изматывающей жестокостью. Каждый день приносил новую мелкую пакость. То Алена не могла найти свой гель для душа — его «случайно» уронили в унитаз. То в ее комнату, пока она была на работе, заходили и переставляли вещи, будто проверяя, не завела ли она чего лишнего. Ощущение, что за тобой постоянно наблюдают чужие, враждебные глаза, не покидало ни на секунду.
Алена жила в режиме осады. Она купила маленький холодильник и поставила его в своей комнате, чтобы не допускать новых конфликтов из-за еды. Все ценные вещи — ноутбук, документы, украшения от матери — она отвезла на работу. Адвокат Валентина Михайловна подтвердила: надо терпеть и собирать доказательства, готовить почву для суда.
Но одной юридической стратегии было мало. Нужно было понять масштаб заговора. И однажды вечером, листая на телефоне старые фотографии в поисках снимков медицинских документов, она наткнулась на альбом двухлетней давности: «Отдых на даче у Галины Петровны».
Она машинально пролистывала улыбающиеся лица, и вдруг палец замер. На одном из снимков была запечатлена компания за столом: она сама, Андрей, Галина Петровна, сестра Андрея Ольга с мужем. И еще одна девушка, сидевшая рядом с Ольгой. Девушка с темными волосами и знакомой, чуть хищной улыбкой. Катя.
Сердце Алены упало. Она увеличила изображение. Да, это была она. Моложе, с другой прической, но та же. Она сидела, обнимая Ольгу за плечи, и смотрела прямо в камеру.
Получалось, Катя была вхожа в их семью как минимум два года назад. И все это время Ольга, с которой Алена делилась и рецептами, и переживаниями по поводу здоровья, знала. Более того, они, судя по фото, были подругами.
Волна тошноты накатила на Алену. Предательство было не только со стороны Андрея и его матери. Оно было системным. Все были в курсе. Все молчали. Все ждали удобного момента.
На следующий день, в субботу, когда Андрей ушел «по делам», а Катя нежилась в ванной, в дверь позвонили. Алена, думая, что это курьер, открыла. На пороге стояла Ольга.
— Привет, Ален, — улыбнулась она той же теплой, заученной улыбкой. — Можно на минуточку?
Алена молча отступила, пропуская ее. Внешне Ольга была вся — участие и забота. В руках она держала коробку дорогих конфет.
— Я слышала, у вас тут… напряженка, — начала Ольга, ставя конфеты на тумбу в прихожей. — Мама намекала. Решила зайти, поддержать тебя. Мы же с тобой почти сестры.
«Сестры», которые два года скрывали любовницу брата. Алена почувствовала, как внутри все сжимается в холодный, острый комок. Она вспомнила совет адвоката и незаметно опустила руку в карман халата, нащупала смартфон и включила диктофон.
— Заходи на кухню, чайку попьем, — сказала Алена ровным голосом. — Только тихо, Катя отдыхает.
— А, она здесь уже? — Ольга сделала удивленное лицо, но в ее глазах промелькнуло что-то другое — быстрая, профессиональная оценка обстановки.
Они сели на кухне. Алена включила чайник.
— Как ты, родная? — Ольга положила свою руку поверх Алены. — Мама говорит, ты очень тяжело все воспринимаешь. Но ты пойми Андрея… Мужчина, ему хочется продолжения рода. Это инстинкт.
Та же песня, что и у Галины Петровны, только в более мягкой аранжировке.
— Ты знала Катю раньше? — вдруг спросила Алена, глядя ей прямо в глаза.
Ольга слегка смутилась, но быстро взяла себя в руки.
— Ну… мы с ней немного знакомы. Через общих друзей. Я, честно говоря, не знала, что у них с Андреем что-то серьезное, пока он сам не признался недавно. Я была в шоке, как и ты.
Ложь была настолько гладкой и естественной, что стало страшно. Алена вспомнила фото: их обнимающимися, близкими подругами.
— Я просто переживаю за тебя, — продолжала Ольга, понизив голос до конфиденциального шепота. — Ты же не хочешь, чтобы все это выплыло в суды, в какие-то грязные разбирательства? Ты же интеллигентная женщина. И что ты выиграешь? Даже если что-то через суд вернешь — нервы, время, деньги. А они тут с ребенком будут. Суды всегда на стороне матерей с малыми детьми, это же факт.
Алена молча наливала чай в чашки. Ее руки не дрожали.
— Что ты предлагаешь, Оля?
— Я предлагаю тебе подумать о себе. Ты же умница, специалист. Уехать, начать новую жизнь. Без этих драм. Андрей… он сказал, что готов тебе помочь финансово при переезде. Небольшая сумма, но на первое время хватит. Только если ты сделаешь все быстро и без скандалов. А то, знаешь, он может и заупрямиться, и тогда тебе вообще ничего не видать. Закон-то на его стороне, увы.
Алена подняла на нее глаза. В них стояли непролитые слезы — не от горя, а от бешенства. Это было уже не «доброе» посредничество. Это был четкий, продуманный ультиматум, переданный через «друга семьи». «Уходи по-хорошему, получишь крохи. Будешь сопротивляться — останешься ни с чем».
— То есть, вы с мамой и Андреем уже обсудили сумму моей дальнейшей жизни? — спросила Алена, и в ее голосе впервые зазвучала ядовитая нотка.
Ольга нахмурилась, отодвинулась.
— Не надо так, Ален. Я здесь как твоя подруга. Стараюсь помочь тебе найти наименее болезненный выход. Ты в проигрышной позиции. Зачем усугублять?
Из глубины квартиры донесся звук открывающейся двери ванной и голос Кати:
— Андрюш, ты? Я скоро!
Ольга быстро встала.
— Ладно, мне пора. Подумай над моими словами. Серьезно подумай. — Она потянулась обнять Алену, но та осталась сидеть, не шелохнувшись. Ольга с неловкой улыбкой помахала рукой и вышла.
Алена сидела за столом еще долго, пока чай не остыл окончательно. Потом она вынула телефон, остановила запись и сохранила файл с меткой: «Разговор с Ольгой. Ультиматум. Признание знакомства с Катей. Ссылка на „закон“ и ребенка».
Она поняла главное: они боятся не ее слез, а ее организованного сопротивления. Боятся суда. Боятся, что их идеально выстроенная схема даст сбой. Поэтому и пытаются решить вопрос «миром», то есть — заставить ее капитулировать под угрозой еще больших потерь.
В ее комнате, за закрытой дверью, она открыла ноутбук и начала методично собирать все воедино. Отсканированные медицинские карты после операции с рецептами на сильнодействующие анальгетики. Фотография дарственной. Фото с Катей на даче. Аудиозапись разговора с Ольгой. Дневник с описанием бытового хамства.
Она создала папку на защищенном облачном диске и загрузила туда все файлы. Пароль знала только она. Теперь, даже если выбросят ноутбук, доказательства останутся.
Взгляд упал на старую USB-флешку в виде брелока, валявшуюся в ящике стола. Ее когда-то подарил Андрей. Алена воткнула ее в ноутбук. На флешке были старые рабочие файлы Андрея, несколько их общих фото. И одна папка с названием «Ремонт». Она открыла ее.
Там были сметы, списки материалов. И один файл Excel с названием «Бюджет_общий». Алена открыла его. Это была таблица трехлетней давности, где они с Андреем планировали расходы. Она прокрутила вниз. И замерла.
В самом низу, под всеми расчетами на ремонт, стояла отдельная, не связанная ни с чем строка. «Резерв на юридич. вопросы — 50 т.р.» Дата — за месяц до их визита к нотариусу.
Он закладывал в бюджет деньги на «юридические вопросы». В то время, когда у них, по его же словам, не было никаких судов или проблем. Только планировался «удобный» пересмотр долей.
Алена откинулась на спинку стула. Перед ней лежала не эмоциональная догадка, а материальное доказательство предварительного планирования. Он заранее знал, что понадобятся деньги на оформление каких-то бумаг. И скрыл это от нее.
Она сохранила копию файла на диск и в облако. Руки снова дрожали, но теперь от другого чувства — азарта охотника, нашедшего четкий след.
Вечером, когда Андрей вернулся, она вышла к нему в прихожую. Он разувался, не глядя на нее.
— Ко мне приходила Ольга, — сказала Алена спокойно. — Передавала твои условия капитуляции.
Он выпрямился, и на его лице впервые за все эти дни появилось нечто, кроме холодности и раздражения. Быстрая, непроизвольная настороженность.
— Не знаю, о чем ты. Она просто зашла, как сестра.
— Как сестра, которая два года дружит с твоей любовницей? — Алена не повышала голос. — Интересная семейная идиллия получается. Все все знали. Все молчали. Ждали, когда я подпишу бумажку и стану ненужным балластом.
Андрей покраснел. Не от стыда, а от злости, что его раскусили.
— Хватит нести чушь! Ты сама во всем виновата! Сама подписала! А теперь пытаешься всех обвинить в каком-то заговоре! У тебя, как всегда, фантазии бурные!
— Насчет фантазий… — Алена сделала паузу, глядя ему прямо в глаза. — Я нашла старый бюджет. Тот, где ты заложил пятьдесят тысяч на «юридические вопросы» за месяц до нашего визита к нотариусу. На какие такие вопросы, Андрей? Ты же говорил, это простая формальность, бесплатная почти?
Он побледнел. Его глаза сузились. Он шагнул к ней, и в его движении была настоящая угроза.
— Ты лазила в мои вещи? Ты что, совсем оборзела?
— Это наш общий компьютер был, и наша общая таблица, — парировала Алена, не отступая. — Или уже тогда все было только твое? И деньги твои, и планы твои, а я просто глупая кукла для подписи?
Он замер, поняв, что сорвался. Сжал кулаки, сделал шаг назад, пытаясь взять себя в руки.
— Выходит, так, — прошипел он. — Ты решила воевать. Хорошо. Только не жалуйся потом. Ты не представляешь, с чем связалась.
Он развернулся и тяжелыми шагами ушел в спальню, хлопнув дверью.
Алена осталась стоять одна в прихожей, под мерцающим светом лампочки. В груди колотилось сердце. Она его испугала. Впервые за все время она реально его испугала. Не его гневом, а тем, что она нашла слабину в его броне.
Он понял, что она больше не пассивная жертва. Она — противник, который ведет свою игру. И это меняло все.
Она вернулась в свою комнату, заперла дверь на ключ, который купила на днях. Война официально была объявлена. Теперь дело было за тактикой и выдержкой.
После разговора с Андреем в квартире воцарилась ледяная, звенящая тишина. Он заперся в спальне с Катей, Алена — в своей комнате. Воздух был настолько густым от ненависти и страха, что, казалось, им трудно дышать. Но внутри Алены теперь, помимо страха, жила жесткая, холодная решимость. Она его испугала. Значит, у нее появился шанс.
На следующее утро, пока обитатели спальни еще не проснулись, она на цыпочках вышла на кухню, чтобы вскипятить чайник. На столе лежала распечатка УЗИ. Алена невольно взглянула на нее. Срок — 12 недель. Ребенок. Тот самый «козырь», на который они делали ставку. Она отвернулась, чувствуя, как в горле подкатывает горький ком. Не к ребенку — к цинизму этого жеста. Бросить распечатку на общий стол, как декларацию о праве на все.
Следующим шагом, как посоветовала адвокат, стала скрытая камера. Маленькое, незаметное устройство в виде зарядки для телефона с функцией записи. Алена установила его на своей тумбочке, направив объектив на дверь. Она боялась не только словесных угроз. В случае любой бытовой провокации или, не дай Бог, попытки силой выдворить ее, нужны будут неоспоримые доказательства.
Ожидание было мучительным. Она жила как на минном поле. Каждый шорох за дверью, каждый шаг в коридоре заставлял вздрагивать. Андрей и Катя, чувствуя, что «мирные» переговоры провалились, перешли к тактике открытого давления.
Однажды вечером, когда Алена вернулась с работы, ее ждал «сюрприз». Дверь в ее комнату была открыта настежь. Войдя, она ахнула. Все ее вещи из шкафа — платья, блузки, костюмы — были вывалены на кровать в огромную беспорядочную кучу. На полу валялись коробки с книгами и старыми фотографиями.
Сердце бешено заколотилось. Она хотела броситься к скрытой камере, проверить, работает ли она, но в дверном проеме появилась Катя. Она стояла, облокотившись на косяк, в новом, дорогом халате, и жевала яблоко.
— О, привет. Мы тут немного прибирались, — сказала она, размашисто жестом указав яблоком на хаос в комнате. — Андрей сказал, что скоро тут будет детская. Нужно место освобождать под стройматериалы. Придется твои шмотки куда-то упаковать. Вон, коробки принесла.
Она кивнула на три картонные коробки, согнутые кое-как, в углу.
Алена стояла, сжимая сумку в руках так, что пальцы побелели. Она молча поставила сумку на пол и подошла к тумбочке. Камера работала, маленький индикатор мигал едва заметно. Она сделала глубокий вдох, повернулась к Кате.
— Ты и Андрей имели полное право зайти в мою комнату и перебрать мои личные вещи?
— Твою? — Катя приподняла бровь. — Комнату? Это же будущая детская. Мы просто смотрим вперед. И вообще, раз уж ты живешь здесь временно, надо вещи держать в порядке, а не разбрасывать. Мешаешь.
— Я ничего не разбрасывала. Все было аккуратно сложено. Вы устроили здесь погром.
— Погром? — Катя фальшиво рассмеялась. — Да мы тебе помогаем! Бери коробки, складывай. А то как-то некрасиво — взрослая тетка, а живешь как студентка в общаге, на чемоданах.
Алена поняла: это провокация. Ее хотят вывести на эмоции, чтобы она накричала, может, даже толкнула беременную Катю. Тогда они смогут вызвать полицию и выставить ее как агрессора.
Она заставила себя улыбнуться. Холодной, недоброй улыбкой.
— Хорошо, Катя. Спасибо за помощь. Я разберусь. Можешь идти. И, пожалуйста, больше не беспокойся о порядке в моей комнате. Я сама прекрасно справлюсь.
Катя, явно ожидавшая истерики, смутилась. Она пожала плечами.
— Как знаешь. Только поживее. Андрей хочет в выходные замеры делать.
Она ушла, оставив за собой запах дешевых духов.
Алена закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Дрожь прокатилась по всему телу. Она подошла к куче своих вещей, аккуратно, почти с нежностью, стала разбирать их, складывая обратно в шкаф. Каждая аккуратно повешенная блузка была теперь актом сопротивления.
Позже, когда в квартире стихло, она подключила камеру к ноутбуку. Запись была четкой. Было слышно, как Катя и Андрей входят в комнату, смеются.
Голос Андрея:
—Вываливай все. Пусть поймет, что тут скоро будет не ее берлога.
Голос Кати:
—А если она начнет орать?
Голос Андрея:
—Пусть орет. Чем больше наорет, тем быстрее сдастся. А если полезет драться — сразу ментов вызовем. Скажем, что буйная, на почве нервов. С беременной чуть не подралась. Ее же сразу в психушку заберут на проверку. Или из квартиры выселят по решению участкового. Идеальный вариант.
На записи был слышен звук падающих вещей, их смех. Алена смотрела на экран, и ее лицо было каменным. Теперь у нее было не только бытовое хамство, а запись прямого плана: спровоцировать ее на нарушение закона, чтобы применить силовые меры.
Она сохранила файл, зашифровала его и отправила копию адвокату и в облако. Потом написала в блокнот: «Попытка провокации с целью вызвать противоправные действия для последующего вызова полиции. Прямые угрозы со стороны Андрея о «психушке» и выселении».
На следующий день, заручившись поддержкой подруги Юли, она отправилась в кафе недалеко от своего офиса. Ее ждала Света — бывшая коллега Кати по старой работе, с которой Юля когда-то училась вместе. Света, рыжеволосая девушка с умными, усталыми глазами, сразу дала понять, что пришла не из любви к Кате.
— Я с ней в одном отделе полгода работала, — сказала Света, размешивая капучино. — Хватило. Интриганка, сплетница, на мужиков вешалась, которые побогаче. Про вашего Андрея я слышала еще тогда. Катя не скрывала, что встречается с женатым «перспективным архитектором», который «скоро все вопросы решит и они заживут красиво». Она все про какую-то квартиру толковала. Говорила, что он почти все оформил, осталось последнее уладить с «балластом».
«Балласт». Так она называла Алену еще три года назад.
— Она говорила что-то конкретное про оформление? — тихо спросила Алена, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Ну, хвасталась, что он умный, все по закону делает, чтобы потом «никаких хвостов». Что-то про то, что жена сама все подпишет, потому что доверяет. Им, мол, только ребенка завести, и все встанет на свои места. Я тогда думала, это просто бахвальство. А теперь вижу… — Света вздохнула. — Мне жалко вас. И я готова это подтвердить, если нужно. У меня даже старые переписки в рабочем чате сохранились, где она намекала. Я их не удаляла. Правда, там нет прямых слов, но контекст понятный.
Это был прорыв. Свидетельские показания, подтверждающие давний характер отношений и корыстный умысел. Алена поблагодарила Свету, договорилась о дальнейшей связи через адвоката.
Возвращаясь домой, она чувствовала странное смешение опустошения и силы. Они — целая семья, сплоченный клан против нее одной. Но у нее теперь были союзники: закон, адвокат, доказательства и правда.
Когда она подходила к своему подъезду, ее остановил сосед снизу, дядя Миша, пенсионер, всегда доброжелательный.
— Ален, ты извини, что вмешиваюсь, — сказал он, оглядываясь. — Но у вас там что, ремонт? Вчера такой грохот был, вещи на балконе твоем какие-то появились… И этот твой Андрей с какой-то бойкой девицей… Они не обижают тебя, дочка?
Старые, мудрые глаза смотрели на нее с беспокойством. Алена почувствовала неожиданный комок в горле. Она кивнула, не в силах говорить.
— Если что — стучи в пол, я услышу. Или в дверь. Я хоть и старый, но мужик. Не дам в обиду, — сказал он твердо и пошел своей дорогой.
Эта простая человеческая доброта была как глоток воздуха после удушья. Она не одна. Мир не полностью состоит из Андреев и Галин Петровн.
Вечером того же дня, когда Алена проверяла почту, пришел ответ от Валентины Михайловны. Адвокат изучила запись, показания Светы, медицинские документы.
«Алена, собранного материала достаточно для подачи иска в суд об оспаривании дарственной как сделки, совершенной под влиянием обмана и в состоянии, не позволяющем fully осознавать последствия. Также готовим встречный иск о признании действий Андрея злоупотреблением правом и требование о компенсации морального вреда. Жду вас в понедельник для окончательного составления документов. П.С. Запись с угрозами — очень сильный аргумент. Берегите себя.»
Алена вышла из-за стола, подошла к окну. На улице зажглись фонари. Где-то там, в этой же квартире, сидели люди, которые отняли у нее дом, мужа, веру в справедливость. Но они не отняли у нее воли.
Она взяла со стола распечатку УЗИ, которую Катя оставила на кухне. Посмотрела на нечеткое изображение. Ребенок. Невинный во всей этой грязи. Ей стало бесконечно жалко этого еще не родившегося малыша, которому предстояло расти среди таких людей.
Она положила распечатку обратно на стол. Ее путь был ясен. Она пойдет до конца. Не для мести. Для восстановления справедливости. Чтобы хотя бы в этом маленьком уголке мира ложь и подлость не победили.
Встреча с адвокатом была назначена на понедельник. Все выходные Алена провела в состоянии нервного подъема, похожего на лихорадку. Она перебирала и систематизировала каждую бумажку, каждую запись. Ей нужно было не просто прийти к юристу — ей нужно было принести готовое, неопровержимое досье.
В воскресенье вечером, пока Андрей и Катя смотрели телевизор в гостиной, она в последний раз проверила содержимое своей папки. Там лежало:
1. Копия договора дарения.
2. Справки из клиники о перенесенной операции и выписка из истории болезни с перечнем назначенных сильнодействующих препаратов (Трамадол, Кеторол).
3. Рецепты на эти лекарства.
4. Распечатки скриншотов из старого бюджета со строкой о «юридических расходах».
5. Фотография с дачи, где были Катя и Ольга.
6. Расшифровка и аудиофайл разговора с Ольгой.
7. Видеозапись с камеры, где Андрей и Катя устраивают погром в ее комнате и обсуждают провокацию.
8. Показания Светы (письменное предварительное объяснение) и скриншоты рабочих чатов, которые та прислала.
9. Дневник с хроникой событий, начиная с первого дня.
Казалось, все есть. Но адвокат Валентина Михайловна в телефонном разговоре упомянула «процедурные нарушения» у нотариуса. Что это могло быть?
Алена вбила в поиск имя нотариуса — Кравцова Элеонора Леонидовна. Нашла ее контактные данные и адрес нотариальной конторы. Она все еще работала. Мысль сходить туда лично казалась безумной. Что она могла сказать? «Вы три года назад помогли моему мужу обокрасть меня»? Но что-то подсказывало, что нужно попробовать.
Рано утром в понедельник, отпросившись с работы на пару часов, она стояла перед дверью нотариальной конторы. Та же вывеска, тот же подъезд. Сердце бешено колотилось. Она вошла.
Внутри почти ничего не изменилось. Тот же запах пыли и старой бумаги, тот же темный гарнитур, ковер на полу. За столом у окна сидела пожилая женщина в очках, та самая Элеонора Леонидовна. Она выглядела более уставшей и постаревшей.
— Здравствуйте, — тихо сказала Алена, подходя к столу.
Нотариус подняла на нее глаза без особого интереса.
— Здравствуйте. Чем могу помочь?
— Меня зовут Алена Соколова. Три года назад, в октябре, я была здесь со своим мужем, Андреем Соколовым. Мы оформляли договор дарения доли в квартире.
Лицо нотариуса осталось непроницаемым. Она медленно положила ручку.
— Я помню множество сделок, молодой человек. Конкретно эту не припоминаю.
— Я хотела бы уточнить некоторые детали, — Алена сделала усилие, чтобы говорить спокойно. — В тот день я чувствовала себя очень плохо. Я была после операции, принимала сильные обезболивающие. Я… я не уверена, что полностью понимала, что подписываю. Вы как нотариус обязаны были удостовериться в моей дееспособности и в том, что я действую без принуждения. Вы это делали?
Элеонора Леонидовна нахмурилась. В ее глазах мелькнуло что-то — не то беспокойство, не то раздражение.
— Молодая женщина, все сделки я провожу в строгом соответствии с законом. Если вы подписали документ, значит, были согласны. Я всегда разъясняю сторонам суть сделки.
— Вы разъяснили мне, что я безвозмездно и навсегда теряю право на половину квартиры, в которую вложила свои деньги? Что это не «техническая формальность для банка», как мне объяснил муж?
Нотариус откинулась на спинку стула. Ее пальцы постукивали по столу.
— Я не могу помнить каждого разговора. Но процедура стандартная: я зачитываю основные положения договора, задаю вопросы о понимании. Если бы вы были в неадекватном состоянии, я бы это заметила. Вы вели себя нормально.
— А если я была под воздействием лекарств, которые влияют на сознание, но внешне это могло быть не так заметно? У меня есть медицинские документы.
— Это вопросы не ко мне, а к вашему лечащему врачу, — нотариус поднялась, давая понять, что разговор окончен. — Я действовала в рамках закона. Документ составлен правильно, заверен. Если у вас есть претензии — обращайтесь в суд. У меня много работы.
Алена поняла, что ничего не добьется. Нотариус закрылась, как раковина. Она уже повернулась к выходу, когда ее взгляд упал на стеллаж с архивными папками. И ее осенило.
— Скажите, а у вас сохранилась видеозапись того удостоверения? — вдруг спросила она. — Я где-то читала, что нотариусы часто ведут видеофиксацию для архива.
Элеонора Леонидовна замерла. Еще секунду назад уверенная и твердая, она вдруг показалась смущенной.
— Видеофиксация… ведется не всегда. Это не обязательная процедура. И архивируется только на определенный срок.
— Но она была? В тот день? Три года назад? — Алена настаивала, чувствуя слабину.
— Я… не помню. Возможно, камера была неисправна. Или запись не сохранилась. Срок хранения таких записей — год. Так что этот вопрос снят.
Голос нотариуса звучал неуверенно. Алена вдруг вспомнила, как три года назад в этом кабинете на столе действительно стояла маленькая черная камера на гибкой ножке. Она тогда даже подумала, что это микрофон.
— Значит, видеозаписи, которая могла бы подтвердить мое состояние и то, как вы разъясняли мне условия, нет?
— Нет, — резко ответила нотариус. — И, повторюсь, если есть претензии — в суд. Всего доброго.
Алена вышла на улицу, и холодный ветер обжег ее разгоряченное лицо. Неудача? Нет. Она получила ценную информацию. Нотариус либо не вела запись, либо удалила ее раньше срока. А это — нарушение внутренних регламентов нотариальной палаты. Возможно, не фатальное, но еще один кирпичик в стену их доказательств. Нервозность Кравцовой говорила о многом.
Час спустя она сидела в кабинете Валентины Михайловны. Адвокат внимательно изучала собранную папку, попутно задавая уточняющие вопросы. Особенно ее заинтересовали медицинские справки и видео с угрозами.
— Хорошо. Основа для иска есть, — подвела итог Валентина Михайловна, снимая очки. — Иск об оспаривании сделки (дарения) мы строим на двух основаниях: первое — сделка совершена под влиянием обмана (он говорил о формальности, а не о безвозмездной передаче). Второе — вы в момент подписания вследствие болезни и приема лекарств не могли в полной мере понимать значение своих действий. Медицинские документы и показания свидетеля, которая подтвердит ваше состояние в тот период, будут ключевыми.
— А что с нотариусом? Она сказала, что видеоархива нет.
— Это интересно. Но не критично. Нотариус, конечно, будет свидетельствовать в пользу законности сделки. Но ее нервозность и возможные нарушения процедуры мы можем использовать, чтобы поставить под сомнение объективность нотариального удостоверения в данной конкретной ситуации. Главное — у нас есть прямые доказательства злонамеренности вашего мужа. Этот бюджет — отличная находка. И самое главное — эта запись, — адвокат ткнула пальцем в распечатку расшифровки. — Здесь он прямо говорит о провокации и вызове полиции с целью выселить вас. Это уже не просто бытовой конфликт. Это доказательство целенаправленных действий по созданию невыносимых условий для жизни, чтобы вынудить вас отказаться от прав. Это — основание для встречного иска о компенсации морального вреда и признании его действий злоупотреблением правом.
Алена слушала, и у нее впервые за последние недели начало появляться чувство, похожее на надежду.
— Что дальше? — спросила она.
— Дальше мы подаем иск. Параллельно, учитывая угрозы и запись, я рекомендую обратиться с заявлением в полицию. Не для немедленного возбуждения уголовного дела, а для того, чтобы зафиксировать факт угроз и психологического давления. Это создаст дополнительный фон для суда. И предупредит их от откровенно силовых действий.
— А если они попробуют меня выставить силой? Сменить замки, например?
— Как только подадите иск и заявление в полицию, они станут гораздо осторожнее. Но на всякий случай: всегда имейте при себе паспорт с пропиской в этой квартире. При первой же попытке незаконного выселения — немедленный звонок в полицию. Ваша прописка — ваша крепость на данном этапе.
Алена кивнула. Она чувствовала себя солдатом, который наконец получил четкий план битвы и хорошее оружие.
— Когда мы подаем?
— Я подготовлю документы к концу недели. В понедельник — в суд. Сегодня же напишите заявление в полицию, я помогу с формулировками. И, Алена, — адвокат посмотрела на нее серьезно, — приготовьтесь к самому тяжелому. После того как они получат повестки, давление может усилиться. Они поймут, что вы не сдаетесь, и могут стать абсолютно непредсказуемыми. Вы готовы?
Алена глубоко вдохнула и посмотрела в окно, где по серому небу плыли тяжелые облака.
— Готова. У меня уже нет другого выбора. И нет больше страха. Есть только желание восстановить справедливость.
Валентина Михайловна одобрительно кивнула.
— Тогда вперед. И помните: вы не одна. У вас есть закон. И он, как правило, на стороне того, кто прав, а не того, кто громче кричит или хитрее подсуетился.
Выйдя из здания юридической фирмы, Алена не поехала сразу домой. Она пошла в маленький сквер неподалеку, села на холодную скамейку и смотрела на голые ветки деревьев. Она думала о том, что через неделю начнется самая тяжелая часть пути. Суд. Публичное выяснение всех этих мерзостей. Возможные новые удары от Андрея и его семьи.
Но она также думала о дяде Мише, о поддержке подруги Юли, о твердой руке Валентины Михайловны. Она думала о своей матери, которую пока не решалась впутывать в этот кошмар. О той Алене, которая три года назад доверчиво подписала бумагу, потому что любила и верила.
Та Алена умерла. Ее место заняла другая — более жесткая, более одинокая, но и более сильная. Сильная enough, чтобы бороться за то, что по праву принадлежало ей. Не только за квадратные метры. За свое достоинство. За право не быть сломленной подлостью.
Она встала со скамейки, поправила воротник пальто и твердым шагом пошла к остановке. Домой. В свой осажденный дом, который ей предстояло отвоевать.
Первый суд был назначен через месяц после подачи иска. Этот месяц стал для Алены временем ледяного затишья. Андрей и Катя, получив повестки, словно присмирели. Разрушительная активность прекратилась. Они теперь обходили ее стороной, а в ее присутствии говорили шепотом или вовсе молчали. Это молчание было хуже криков — оно было напряженным, зловещим, полным невысказанных угроз. Алена понимала: они консультируются со своим юристом, готовят контратаку.
За день до заседания Валентина Михайловна провела последнюю стратегическую встречу.
—Они будут играть на двух струнах, — предупредила адвокат. — Первое: законность и добровольность сделки, заверенной нотариусом. Второе, и главное: вы — бездетная, холодная карьеристка, разрушившая семью, а он — несчастный, обманутый муж, нашевший новую любовь и будущего ребенка. Они будут давить на эмоции, на симпатию суда. Нам нельзя поддаваться на провокации. Только факты.
Утрень в день суда Алена надела строгий темно-синий костюм, собранные в тугой пучок волосы, минимум косметики. Она должна была выглядеть собранно, профессионально, а не как жертва. В здании суда, в коридоре, пахло пылью, старым деревом и страхом. Она увидела их. Андрей в новом костюме, с непривычно серьезным выражением лица. Катя, демонстративно державшая его под руку, в просторном платье, уже скрывавшем небольшой животик. Рядом — Галина Петровна, вся в черном, с лицом скорбящей Мадонны, и Ольга. Их юрист — щеголеватый молодой человек в дорогих очках — что-то быстро нашептывал Андрею.
Когда их дела вызвали, и они вошли в зал, Алена почувствовала, как все внутри сжалось. Судья — женщина средних лет с усталым, невыразительным лицом — начала заседание.
Сначала выступал юрист Андрея. Он говорил гладко, уверенно: о любви, о сложностях в семье, о добровольном решении супруги подарить долю мужу «в знак доверия и укрепления семейных уз». Он представил договор, нотариальную надпись. Потом перешел к Алене: карьеристка, эгоистка, отказавшая мужу в радости отцовства, а теперь, увидев его новое счастье, решившая отомстить через суд. Он представлял ее исчадием ада, а Андрея — почти святым мучеником.
Алена слушала, стиснув зубы до боли. Рядом Валентина Михайловна делала пометки, ее лицо было бесстрастно.
— Уважаемый суд, — начал оппонент пафосно, — перед нами классический случай постразводной мести. Истица пытается лишить отца своего будущего ребенка крыши над головой, используя надуманные предлоги. Мы просим отказать в иске и оставить право собственности за моим доверителем, который создает новую, полноценную семью.
Слово дали Валентине Михайловне. Она встала, поправила очки, и ее голос, спокойный и методичный, заполнил зал.
— Уважаемый суд, мы оспариваем сделку не потому, что она заверена нотариусом, а потому, что она была совершена под влиянием обмана и в состоянии, не позволявшем полностью осознать ее последствия. Вот медицинские документы, подтверждающие, что в период подписания договора моя доверительница находилась на сильнодействующих препаратах после серьезной операции. Вот выписка из реестра нотариальных действий — госпожа Кравцова, удостоверявшая сделку, не вела обязательной видеофиксации, что ставит под вопрос полноту разъяснений. Но главное — у нас есть неоспоримые доказательства корыстного умысла ответчика.
Она начала выкладывать доказательства на стол судьи, как карты в покере. Бюджет со строкой «юридические расходы». Распечатка фото с Катей и Ольгой двухлетней давности.
—Обратите внимание: отношения ответчика с третьим лицом, госпожой Катей, начались задолго до оформления дарственной. Это свидетельствует о планомерной подготовке.
Потом адвокат включила аудиозапись разговора с Ольгой. В тишине зала прозвучали ее сладкие, ядовитые уговоры: «…суды всегда на стороне матерей с малыми детьми… получишь крохи…».
Затем настала очередь видео. На экране ноутбука, который подали судье, ожили кадры: комната Алены, летящие на кровать вещи, смеющиеся лица Андрея и Кати. И его голос, четкий и холодный: «Пусть орет… если полезет драться — сразу ментов вызовем… ее же сразу в психушку заберут… идеальный вариант».
В зале повисла гробовая тишина. Лицо судьи стало еще более непроницаемым. Андрей сидел, низко опустив голову, его щеки горели багровыми пятнами. Катя перестала тереть животик и смотрела в пол. Галина Петровна что-то яростно шептала своему адвокату.
— Уважаемый суд, — голос Валентины Михайловны звучал как стальной удар, — это не «постразводная месть». Это запланированное мошенничество с целью завладения единственным жильем доверительницы. Ответчик, воспользовавшись ее болезненным состоянием и доверием, оформил на себя квартиру, после чего начал кампанию психологического и бытового террора, чтобы вынудить ее покинуть жилье. Мы просим признать договор дарения недействительным и восстановить право совместной собственности. А также взыскать с ответчика компенсацию морального вреда.
Судья объявила перерыв для принятия решения. В коридоре две группы не смешивались, стоя по разные стороны, как вражеские лагеря. Андрей курил у окна, не глядя ни на кого. Вдруг он резко повернулся и быстро зашагал в сторону Алены. Его лицо было искажено такой ненавистью, что она инстинктивно отступила на шаг.
— Довольна? — прошипел он, остановившись в метре от нее. — Устроила цирк? Ты думаешь, это что-то изменит? Даже если ты что-то выиграешь, ты все равно проиграла. У тебя нет ничего. Ни семьи, ни будущего. А у меня будет ребенок. И мы тебя сожрем. Медленно. Я сделаю так, что ты сама убежишь из этой квартиры, выучи наизусть.
Он говорил тихо, но с такой силой злобы, что по спине Алены пробежали мурашки. Валентина Михайловна тут же шагнула между ними.
— Угрозы в здании суда, господин Соколов? Это будет приобщено к материалам дела. Отойдите, пожалуйста.
В этот момент из зала вышел секретарь и пригласил всех обратно. Сердце Алены колотилось так, будто хотело вырваться из груди.
Судья зачитала решение монотонным, усталым голосом. Сначала длинные формулировки, ссылки на статьи. Алена ловила каждое слово, но они сливались в невнятный поток. И вдруг она услышала ясно:
«…установить, что гражданка Соколова А.И. в момент подписания договора дарения… не могла в полной мере понимать значение своих действий… действия ответчика Соколова А.В. носят признаки злоупотребления правом… руководствуясь статьями… иск удовлетворить. Признать договор дарения… недействительным. Восстановить режим общей совместной собственности на квартиру… Взыскать в пользу истицы компенсацию морального вреда в размере ста тысяч рублей…»
Она выиграла. Квартира снова была их общей. Закон признал ее правоту.
У нее закружилась голова. Она увидела, как Андрей вскочил, его лицо стало багровым. Катя громко заплакала. Галина Петровна закричала: «Это беззаконие! Мы обжалуем!». Их адвокат пытался их успокоить.
Валентина Михайловна крепко пожала Алене руку. «Поздравляю. Первый раунд наш. Будьте готовы, они подадут апелляцию. Но у нас сильная позиция».
Алена кивала, не в силах вымолвить ни слова. Она вышла из здания суда одна. Победительница? Она чувствовала только опустошение и ледяную усталость. Она отвоевала квадратные метры. Но дом, тот дом, где было тепло и любовь, был разрушен до основания.
Вечером она вернулась в квартиру. Там царил хаос. Андрей, видимо, в ярости, что-то ломал. В гостиной валялась разбитая ваза, с полки были сброшены книги. Он сидел на диване, обхватив голову руками. Катя ревела в спальне.
Алена молча прошла в свою комнату. Заперла дверь. Она села на кровать и смотрела в стену. Не было радости. Была тихая, беззвучная пустота. Она выиграла битву, но проиграла войну за свою прежнюю жизнь.
Через неделю Андрей съехал. Вместе с Катей и своими вещами. Он оставил ей квартиру в полуразрушенном состоянии, но зато оставил. Галина Петровна больше не звонила. Молчание было ее ответом.
Алена поменяла замки. Первую ночь в пустой, тихой квартире она провела, не смыкая глаз, прислушиваясь к скрипам и шорохам. К привычке жить в осаде.
Она начала медленно приходить в себя. Приводила в порядок квартиру, выбрасывая все, что напоминало об Андрее. Нашла силы позвонить матери и все рассказать. Та плакала в трубку и тут же собралась ехать.
Жизнь по капле возвращалась в свое русло. Но что-то внутри было сломано навсегда. Доверие. Вера в справедливость «просто так». Наивная уверенность, что родные люди не могут оказаться монстрами.
Она выиграла дело в апелляции. Решение первой инстанции оставили в силе. Компенсацию ей так и не выплатили — Андрей подал на банкротство физического лица. Но квартира была теперь неоспоримо наполовину ее. Вторую половину ей предстояло выкупить или продать, чтобы развязать этот узел окончательно. Это были уже технические детали.
Однажды субботним утром, когда она с мамой пила кофе на кухне, в домофоне раздался резкий, требовательный гудок.
Алена вздрогнула. Еще недавно этот звук заставлял ее сердце сжиматься от страха.
— Кто там? — спросила мать, видя ее напряжение.
— Не знаю, — тихо ответила Алена. Она подошла к панели, посмотрела на экран.
На нем было лицо Ольги. Разукрашенное, улыбающееся, как будто ничего и не было. В руках она держала большой торт в коробке.
Алена замерла. Пальцы сами собой сжались в кулаки. Гулкое, злое бешенство, которое она думала, что похоронила, поднялось из глубин, горячей волной.
Ольга. Сестра-предательница. Посланница, передававшая ультиматумы. И теперь она здесь. С тортом.
Звонок повторился, еще более настойчивый.
— Ален, это я, Оля! Открой, пожалуйста! Надо поговорить!
Алена посмотрела на маму. Та молча встала, подошла и положила руку ей на плечо, твердо сжав его.
— Дочка, — тихо сказала мать. — Теперь это твоя крепость. Ты решаешь, кого впускать, а кого нет. И никто не имеет права диктовать тебе иначе.
Алена глубоко вдохнула. Она посмотрела на экран, на нагло улыбающееся лицо женщины, которая думала, что все можно забыть и начать с чистого листа. Спросить, как дела. Может быть, даже попросить прощения в той форме, которая удобна ей.
Ее палец медленно потянулся к кнопке. Не к той, что открывает дверь. К той, что включает микрофон.
Она нажала. И сказала в решетку домофона только одно слово. Тихое, четкое, ледяное.
— Нет.
Потом она отпустила кнопку, отключила домофон от сети и повернулась к матери.
— Мам, кажется, кофе остыл. Давай сделаем свежий. И этот торт… нам не нужен. У нас, знаешь ли, свои пироги теперь.
Она подошла к окну, распахнула его. В квартиру ворвался холодный, свежий ветер, сметая запах страха, лжи и чужих духов.
Внизу, на площадке перед подъездом, она увидела, как Ольга, недоуменно потрясая коробкой, садится в машину и уезжает.
Алена закрыла окно. Тишина в квартире была теперь не зловещей, а мирной. Своей.
Битва закончилась. Начиналась новая, непривычная жизнь. Жизнь, в которой ей предстояло заново учиться доверять. Себе. Миру. Но уже не слепо, а с открытыми глазами.
И первый шаг был сделан. Она сказала «нет». И это было только начало.