Слушай — ты, не выпендривайся. Мама останется столько, сколько захочет, — рявкнул он на меня.
Я дёрнулась, как от пощёчины. Его голос, резкий, чужой, обрушился на меня неожиданно — словно кто-то распахнул дверь и впустил сквозняк, от которого внутри всё похолодело.
— То есть… как это «сколько захочет»? — я старалась говорить ровно, но голос всё равно качнулся. — Мы вообще-то договаривались.
— Это ты договаривалась, — бросил он, делая шаг вперёд. — А я сказал: мама останется.
Хлопнула дверца шкафа — он нервно дёрнул за ручку, будто демонстративно показывая, что разговор окончен. Но я знала: это только начало того шторма, который он отчего-то решил на меня обрушить.
---
Я прислонилась к спинке стула и глубоко вдохнула, стараясь одновременно удержать себя и не сорваться на крик. Как всё вообще докатилось до этого?
Его мама приехала «на денёк», чтобы «просто помочь по дому». Ровно так же она приезжала месяц назад — тогда этот «денёк» растянулся на десять. А до этого — на две недели.
Каждый раз одно и то же: вмешивалась во всё, обсуждала мои вещи, переставляла мои кастрюли, делала замечания по поводу того, как я веду хозяйство. А теперь ещё и сынок решил, что я должна всё это принимать с поклоном.
Он стоял напротив, упершись ладонями в спинку стула, и смотрел так, будто я ему надоела своим существованием.
И вот здесь, в этой секунде, меня будто резануло: когда он стал таким? Где тот человек, который когда-то боялся меня обидеть даже случайным словом?
---
— Слушай, — я выдохнула, — ты сейчас сам слышишь, что говоришь?
— Да слышу! — он рыкнул так громко, что я инстинктивно шагнула назад. — Ты всё время недовольна!
— Недовольна? — я нервно рассмеялась. — А ты попробуй пожить со взрослой женщиной, которая заходит в нашу спальню без стука и говорит, что «здесь у вас пыльно». Это нормально?
— Она просто заботится!
— О чём?! О том, чтобы контролировать каждый мой вдох?
Он закатил глаза, а у меня внутри что-то хрустнуло. Нет, это не злость. Это — усталость. Та самая, которая копилась месяцами.
---
Накануне, ещё до того, как всё взорвалось, я долго ходила по комнате и думала: как ему сказать, что мне так больше нельзя, что я задыхаюсь в собственном доме.
Но пока я искала мягкие слова, он сам нашёл жёсткие. И пустил их в меня, как будто ему это было даже приятно.
Он прошёлся по кухне, будто оценивая обстановку не глазами мужа, а ревизора. Затем резко остановился и кинул взгляд в сторону коридора — туда, где были сложены её сумки. Сумки, которые она даже не пыталась распаковать аккуратно — зачем, если всё равно надолго?
— Она останется. Точка, — повторил он.
То, как он сказал «точка», было не точкой. Это был удар.
---
— А меня ты вообще спросил? — я шагнула к нему. — Спросил, как мне? Каково мне ходить на цыпочках у себя дома, потому что твоя мама не любит, когда я громко закрываю шкафчик? Слышать постоянные замечания: «у тебя опять что-то не так», «почему вот это стоит не здесь», «зачем тебе четыре платья»?!
— Да хватит драматизировать! — он взмахнул рукой.
— Драматизировать?! — у меня сорвался голос. — Может, ты хочешь, чтобы она ещё и в нашу комнату переехала? Рядом с нами спать будет?
— Прекрати! — он повысил голос. — Ты специально обостряешь!
И вот в этот момент он сделал привычное движение — скрестил руки на груди, отвернулся на пол-оборота. Его поза «я уже всё решил». Его поза «ты никто, чтобы я тебя слушал».
Я почувствовала, как глаза обжигает сухое тепло — не слёзы, а почти ярость.
---
— Скажи честно, — выдохнула я, — ты сейчас на чьей стороне?
Он молчал. И это молчание ответило вместо него.
Я вспомнила, как он неделю назад обещал: «Давай поживём сами, без гостей».
Вспомнила, как в первый год брака говорил: «Ты — мой дом».
Вспомнила, как гладил мои волосы и шептал: «Я всегда с тобой».
Всегда оказалось до первого требований его мамы.
Он снова метнул взгляд в сторону коридора — туда, где она сейчас ходила по квартире так уверенно, будто была хозяйкой. И я не выдержала:
— Так вот значит как… — сказала я шёпотом.
Он открыл рот, будто собирался что-то сказать, но в этот момент из коридора раздался голос его матери:
— Сынок, а где у вас полотенца? Тут в ванной всё неправильно разложено…
Я замолчала. Он тоже. Мы оба стояли, но молчание наше было разным: моё — про боль, его — про выбор.
И впервые за вечер стало ясно: не я здесь чужая — чужая логика у него в голове.
Он метнулся в коридор быстрее, чем я успела сделать вдох.
— Мааам, я сейчас посмотрю, — отозвался он таким мягким, почти ласковым голосом, что меня скрутило внутри.
Для меня он рычал, а для неё — мурлыкал. Как удобно.
Я стояла в кухне, слушая, как они там переговариваются. Как она рассказывает, что «всё у нас не по уму», что «молодёжь сейчас ничего не понимает в порядке», что «женщина должна держать дом так, чтобы мужу было приятно».
И как он ей поддакивает.
Каждое её слово падало, как мелкие камешки, а его — как тяжёлый булыжник сверху.
Он вернулся спустя минуту. Даже не посмотрел на меня.
— Там правда бардак, — бросил, проходя мимо. — Маме тяжело ориентироваться.
Я рассмеялась. Глухо, с горечью.
— Ей тяжело? А мне, значит, легко?
— Да что с тобой происходит? — он резко остановился. — Ты будто бесишься из-за пустяков!
— Из-за пустяков?.. — я почувствовала, как внутри что-то обгорает. — Это мой дом. Мой. А я живу как постоялец: «не ставь туда», «не клади сюда», «передвинь это».
— Она просто помогает!
— Помогает? Не поинтересовавшись, нужна ли её помощь?! Ты слышишь себя?!
Он нахмурился, губы сжались в тонкую линию.
— Хватит истерить. Мама устала, ей нужно спокойствие.
— А мне — нет? — я шагнула к нему. — Почему спокойствие твоей матери важнее, чем спокойствие жены?
— Не начинай… — буркнул он и отвернулся.
И вот эта его спина — ровная, упрямая, закрытая — вдруг стала последней каплей.
---
Я вспомнила вечер три дня назад. Она тогда сказала:
«Хорошо бы мне тут пожить недельку-другую. Мне скучно дома».
А он ответил:
«Да оставайся хоть на месяц. Мы только рады.»
Рады.
Мы.
Хотя меня никто не спрашивал.
Я снова почувствовала то же самое — будто меня просто выдернули из собственной жизни и вставили туда, где мои желания — факультативный курс, необязательный предмет.
Я обошла стол, встала перед ним так, чтобы он не смог отвернуться.
— Слушай внимательно. Я не против твоей мамы. Я против того, что ты меня не слышишь.
— Я слышу! — вскинулся он. — Но у тебя какие-то проблемы с терпением!
— С терпением? — я слегка наклонила голову. — Это я должна терпеть? Чужого человека в нашем доме неделями?
— Она не чужой человек!
— Для тебя — да. А для меня — женщина, которая вмешивается в мою жизнь, словно я — приложение к мебели. Ты понимаешь разницу?
— Ты просто раздуваешь…
И вот тут меня прорвало.
---
— Очень хорошо, — сказала я тихо, спокойно. Странно спокойно. — Давай так.
Он напрягся.
— Что «так»?
— Либо мы живём вдвоём, либо ты живёшь с мамой. Третьего варианта нет.
Он открыл рот. Открыл — и закрыл. Глаза округлились, будто я сказала ему что-то немыслимое.
— Ты… ты серьёзно?
— Абсолютно. — Я сложила руки на груди. — Я больше не буду жить в доме, где меня не уважают. Где моё слово — пустое место. Где твоя мама решает, как мне жить.
— Ты ставишь ультиматум?
— Я ставлю правила.
— Да ты… ты… — он заикаясь поднял руку, будто хотел показать на меня, но так и не нашёл слов. — Это какая-то чушь!
— Хорошо. Тогда сделай проще: выбери.
Он хлопнул по столу ладонью.
— Это бред! Мама не может просто уйти!
— Почему?
— Потому что… потому что ей тяжело одной!
— А мне с ней не тяжело?
— Да дело не в тебе!
— Прекрасно, — я усмехнулась. — Хотя бы честно.
Он смотрел на меня так, будто пытался прожечь дыру в голове. Я видела, как он злится — не на свою маму, не на ситуацию. На меня. За то, что я вдруг перестала быть удобной.
---
В комнату робко заглянула его мама.
— Сынок… всё хорошо?
Он развернулся весь мягкий:
— Всё нормально, мам. Просто она… ну… нервничает.
Она.
Не жена, не человек, не женщина, с которой он живёт.
Она.
— Я подожду на кухне, — сказала она тихо, но взгляд её скользнул по мне, как холодной ложкой. — Только не ссорьтесь. Ссориться нехорошо…
Как она любила эту фразу — «не ссорьтесь». Говорила её всегда, когда сама же становилась причиной скандалов.
Когда она ушла, я почувствовала, что внутри у меня что-то щёлкнуло.
Предел.
---
— Послушай, — сказал он уже тише. — Давай просто переждём. Она поживёт немного и…
— Нет. Хватит. Я не собираюсь «пережидать» в собственном доме.
— Ну почему ты такая категоричная?
— Потому что ты слишком мягкотелый, — я произнесла это без злобы, просто констатировала факт. — Ты боишься её обидеть так, что готов приносить в жертву наши отношения.
— Неправда!
— Правда. Если бы не боялся — ты бы поставил точку ещё неделю назад.
Он резко подошёл ближе, встал почти вплотную.
— И ты серьёзно считаешь, что я выберу между вами?
— Не считаю. Я знаю, что уже выбрал.
Он моргнул.
— Что?
— С того момента, как сказал: «мама останется сколько захочет».
Он хотел что-то сказать, но не успел — я повернулась и пошла в спальню. Не хлопая дверью, не крича, не устраивая сцены. Просто пошла.
И тишина, в которую я вошла, оказалась громче любого его крика.
---
Спустя минуту он постучал.
— Мы… мы можем поговорить?
Я не оборачивалась.
— Мы уже поговорили. Теперь думай.
— О чём?
— О том, с кем ты живёшь.
Молчание.
Длинное. Неловкое. Сдавленное.
А потом — его тихий голос, растерянный:
— Я… я хочу жить с тобой. Но и маму бросить не могу…
— Тебе и не нужно никого бросать. Просто займись своей семьёй. Нашей.
— Она обидится…
— Она взрослый человек. Обиды у взрослых — выбор, а не случайность.
Он стоял долго.
И я впервые за долгое время почувствовала, что теперь всё в его руках — не в маминых, не в моих. В его.
И если он снова выберет не меня… что ж, тогда я выберу себя.
---
На следующее утро он вышел на кухню, побледневший, как после бессонной ночи.
Его мама сидела за столом с видом оскорблённой святой.
Он глубоко вдохнул и сказал:
— Мам, тебе лучше поехать домой. Мы потом заедем, поможем, если надо.
Она вцепилась взглядом в него, потом в меня, потом снова в него.
— То есть… это она настояла?
Он сглотнул.
— Это мы решили.
Она вскочила.
— Понятно. Я вам мешаю. Старуха никому не нужна!
— Мам…
Но я уже знала: решение он принял.
Да, трудно. Да, с трагедией в маминых глазах.
Но — он.
Не она.
И этого было достаточно, чтобы я выдохнула впервые за многие недели.
Когда она хлопнула дверью и ушла, он повернулся ко мне:
— Я сделал правильно?
— Да, — кивнула я. — Но вопрос на будущее остаётся…
