Шестой час вечера. Офис погрузился в ту сонную тишину, которая наступает после ухода последних сотрудников. Щелчок мыши, скрип моего кресла, мерное гудение системного блока — вот и весь оркестр. Я, Алексей Семёнов, бухгалтер с восьмилетним стажем, дописывал квартальный отчёт. Не потому, что я такой трудоголик. Просто впереди были три выходных, а сдавать — в среду. Решил сделать сегодня, чтобы не нести работу домой. Дом… Мысль о доме вызывала смутное чувство усталости, но я отогнал его. Там меня ждал ужин, дочь Лера, жена Катя и, вероятно, её мама, Нина Петровна. Стандартный набор.
Я потянулся, хрустнув шеей. За окном уже давно стемнело, в окнах соседней высотки горели жёлтые квадратики. «Иди домой, Лёш, задерживаешься», — сказала на прощание Ольга из отдела кадров. Я лишь кивнул. Надо было ещё проверить цифры по контрагенту «Вектор». Шеф, Андрей Викторович, лично просил это сделать. Его кабинет, стеклянная аквариумная стена, затемнённая жалюзи, располагался напротив моего рабочего места. Там тоже горел свет — значит, он ещё не ушёл.
Закончив с таблицей, я потянулся за курткой. И в этот момент из-за двери кабинета начальника донёсся громкий, чёткий голос. Андрей Викторович говорил по громкой связи, и акустика в пустом офисе была идеальной.
— Да, Нина, всё спокойно, — раздался его бархатный, уверенный баритон. — Отчёт по «Вектору» он доделывает. Старательный малый.
Я замер. Нина? У шефа много знакомых, но сердце вдруг ёкнуло с неприятной силой. Я медленно опустился обратно в кресло.
Голос в ответ был таким знакомым, проникновенным и сейчас почему-то ядовито-бодрым. Голос моей тещи, Нины Петровны.
— Ну и отлично, Андрюш, пусть трудится. Главное, чтобы голова не забивалась лишним. Чтобы квартиру нашу не просматривал, документы не проверял. Спокойный он у меня, как бычок.
Ладонь, лежавшая на мышке, вспотела мгновенно. В ушах зазвенело. Квартира? Нашу? Какие документы? Мы с Катей покупали эту трёшку на окраине пять лет назад. Взяли ипотеку, я платил больше половины, Катя помогала, когда могла. Теща вложила сумму на первый взнос — мы называли это подарком на новоселье. Она с тех пор и жила с нами, «чтобы помогать с Лерой».
— Документы все у нас, — продолжала Нина Петровна, и в её тоне я услышал то самое сочетание заботы и высокомерия, которое всегда меня раздражало, но которому я не придавал значения. — Он же у меня доверчивый, как дитя. Родной, почти как сын. Думает, семья — это святое. Так и есть, конечно, — она фальшиво рассмеялась.
Из кабинета начальника раздался ответный смешок.
— Расслабься, Нина. Он здесь на своём месте. До пенсии просидит, даже не пикнет. Карьерных амбиций ноль. Идеальный исполнитель. А что ему ещё надо? Дом — полная чаша, жена, дочь. Живёт, как у Христа за пазухой.
— То-то и оно, — вздохнула теща, но это был довольный вздох. — Ну ладно, не буду отвлекать. Спасибо тебе, Андрюш, что присматриваешь. Как бы чего не вышло. До завтра.
— До завтра.
Связь прервалась. В офисе снова воцарилась тишина, но теперь она была густой, давящей, звонкой. Я не дышал. В голове калейдоскопом неслись обрывки: «нашу квартиру», «документы все у нас», «доверчивый, как дитя», «даже не пикнет».
Рука сама потянулась к старой кружке с остывшим чаем. Я взял её, но пальцы дрожали, и фарфор звонко чокнулся о зубы. Внутри всё обратилось в лёд. Это был не сон. Это было здесь и сейчас. Мой начальник, которого я уважал, и моя теща, которую я терпел, спокойно, по-деловому обсуждали меня. Мою жизнь. Мою квартиру.
Я медленно поднялся, накинул куртку. Движения были автоматическими. Прошёл мимо тёмного стекла кабинета Андрея Викторовича. Он, наверное, собирал вещи. Обычный человек, друг семьи. Семьи моей жены.
Спускаясь на парковку на лифте, я смотрел на своё отражение в зеркальной двери. Обычное лицо. Уставшие глаза. Лицо человека, который живёт, как у Христа за пазухой. Который даже пикнуть не может.
Двигатель машины завёлся с первого раза. Я выехал на освещённую улицу, но мир вокруг будто потерял чёткость. Фары встречных машин расплывались в длинные светящиеся полосы. В голове стучала одна и та же фраза, голосом Нины Петровны: «Главное, чтобы квартиру нашу не просматривал».
Какую такую «нашу»? И какие, к чёрту, документы?
Руки на руле сжались так, что кости побелели. Двадцать минут до дома. Двадцать минут, чтобы попытаться стряхнуть с себя этот леденящий ужас, это чувство, что почва под ногами, та самая, на которой стоял мой дом, моя семья, вдруг оказалась зыбкой и гнилой. Но страх уже пророс внутри, холодный и цепкий. И я знал, что обратного пути нет. Правда, которую я услышал случайно, уже ждала меня дома. И мне предстояло смотреть в глаза людям, которые, возможно, годы считали меня не мужем, отцом и зятем, а доверчивым бычком. Сидящим на всём готовом.
Я припарковался у своего подъезда, заглушил двигатель и ещё минут пять сидел в полной темноте, глядя на тёплый свет в окнах своей квартиры на девятом этаже. Моя крепость. Моя ловушка. Игра началась.
Дорога до дома слилась в одно сплошное пятно света и шума. Я вёл машину на автомате, пальцы вцепились в руль так, что суставы ныли. В голове, словно заезженная пластинка, крутился тот разговор. Голос тещи, спокойный и расчётливый, и бархатный смех Андрея Викторовича. «Доверчивый, как дитя». «Даже не пикнет». Слова обжигали изнутри, как проглоченный стакан крепкого алкоголя на пустой желудок.
Я въехал во двор, замер перед своим парковочным местом. Окна нашей квартиры на девятом этаже горели ровным, тёплым светом. Обычный вечер. Катя, наверное, смотрит сериал. Лера сидит в своей комнате с телефоном. Нина Петровна… Нина Петровна, вероятно, вяжет на диване или проверяет цены в интернет-магазинах. Картина, которую я видел сотни раз. Картина моего «благоустроенного быта». Сегодня она казалась бутафорией, дешёвой декорацией.
Лифт поднимался медленно, с негромким гулом. Я ловил своё отражение в полированной двери — бледное лицо, слишком внимательные глаза. Нужно было взять себя в руки. Не показывать виду. Но как скрыть эту ледяную тяжесть под рёбрами, это ощущение, что ты не вернулся домой, а проник на чужую территорию?
Дверь открылась на мой ключ. В прихожей пахло жареной картошкой и чем-то сладким, вероятно, пирогом. Знакомый, уютный запах. Он всегда вызывал чувство покоя. Сейчас он казался чужим.
— Лёша, это ты? — донёсся из гостиной голос Кати. Обычный, немного усталый.
— Я, — бросил я, с трудом выдавливая из себя что-то нейтральное. Разделся, повесил куртку. Руки слегка дрожали.
В гостиной было всё как всегда. Катя, завернувшись в плед, смотрела на планшет. На столе стояла её кружка с чаем. Леры не было видно, значит, в своей комнате. И Нина Петровна. Она сидела в своём любимом кресле у окна, в руках — не вязание, а смартфон. Она подняла на меня взгляд, быстрый, оценивающий.
— Опаздываешь, сынок, — сказала она. Голос звучал как обычно: в нём смешивались показная забота и лёгкий упрёк. Раньше я слышал только заботу. Теперь — только упрёк и эту едва уловимую фальшь. — Ужин на плите. Картошечка с котлеткой. Держал тебя, что ли, этот твой Андрей Викторович?
Имя, произнесённое её устами, заставило меня внутренне содрогнуться. Я сделал шаг к коридору, ведущему в кухню и спальни, пытаясь пройти мимо.
— Да, отчёт дописывал, — буркнул я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Ох уж эта твоя работа, — вздохнула теща, уже снова уткнувшись в телефон. — Вечно ты засиживаешься. Денег-то от этого не прибавляется.
В её словах не было ничего нового. Она всегда так говорила. Но сегодня каждая фраза воспринималась как укол. Как часть общего плана, где я — «бычок», который «даже не пикнет».
Я прошёл на кухню, налил себе воды. Стакан дрожал в моей руке. Нужно было успокоиться. Подумать. Но мысли путались, цепляясь за обрывки того разговора: «квартиру нашу», «документы все у нас».
Вернувшись в гостиную, я сел в кресло напротив Кати. Она оторвалась от планшета, посмотрела на меня.
— Ты какой-то бледный. Устал?
— Да, немного, — сказал я. И, собрав все силы, попробовал начать. Осторожно, как сапёр. — Кать, а ты не помнишь… Где у нас хранятся документы на квартиру? Ипотечный договор, все эти бумаги?
В комнате повисла короткая, но очень плотная пауза. Даже звук из планшета стал тише, будто и там прислушивались. Нина Петровна не подняла головы от телефона, но я заметил, как её пальцы замерли над экраном.
Катя нахмурилась.
—Зачем тебе? Что случилось?
— Да так, — я пожал плечами, стараясь выглядеть расслабленным. — На работе коллега рассказывал, у них там история вышла с кадастровым паспортом. Решил проверить, всё ли у нас в порядке. Лежит ведь где-то…
— В сейфе, — почти сразу ответила Катя, но в её глазах промелькнула тревога. — Ты же знаешь. Всё в сейфе. Мама складывает.
— А… А ключ? Или код? — спросил я, глядя на неё.
Теперь заговорила Нина Петровна. Она отложила телефон, повернулась ко мне. На её лице была мягкая, снисходительная улыбка, которая всегда меня немного бесила.
—Лёшенька, родной, о чём ты? Какие ключи? Мы же семья. У нас всё общее. Сейф на троих — ты, Катя и я. Код ты сам и придумывал, не забыл? Рождение Леры.
Я помнил. День, месяц и год рождения дочери. Я и правда придумывал этот код пять лет назад, когда устанавливали сейф. Тогда это казалось жестом доверия, объединения.
— Помню, — тихо сказал я. — Просто спросил.
— И правильно, что спросил, — кивнула теща, и её тон стал назидательным, учительским. — Надо всегда знать, где что лежит. Но не забивай голову ерундой. У нас всё в полном порядке. Я всё контролирую. Сидишь тут, на всём готовом — живи и радуйся. Не выдумывай проблем.
Фраза «сидишь тут на всём готовом» прозвучала как эхо из телефонного разговора. Только там подтекст был иным. Горло сжало. Я посмотрел на Катю. Она избегала моего взгляда, снова уставившись в планшет, но по напряжённой линии её плеч я понял — она слушает каждое слово.
— Я не выдумываю, — сказал я, и в голосе прорвалась та самая, едва сдерживаемая горечь. — Я просто спросил про наши документы. Нашу квартиру. Разве это проблема?
Нина Петровна подняла брови. Её глаза, обычно подёрнутые дымкой добродушия, на мгновение стали холодными и острыми, как шило.
—Алексей, что за тон? Я тебе не враг. Всё для семьи делаю. Чтобы вам спокойно было. А ты приходишь уставший, нервный и начинаешь допрос устраивать. Катя, скажи ему.
Катя вздрогнула, словно её толкнули. Она посмотрела на меня, потом на мать. В её взгляде читалась привычная, вымученная покорность.
—Лёш, мама устала за день. Не доставай её. Всё у нас в порядке. Иди, поужинай лучше.
Это был приговор. Не поддержка. Не «давай посмотрим вместе». А «не доставай её». Меня отсекли. Поставили на место того, кто «сидит на всём готовом» и не имеет права задавать вопросы.
Я молча поднялся и пошёл на кухню. Спина горела под их взглядами — оценивающим тещиным и виновато-раздражённым жены. Я стоял у плиты, глядя на остывающую котлету в сковороде, и понимал, что есть не смогу. Ком подкатил к горлу.
Из гостиной донесся сдавленный шепот. Я замер, прислушиваясь.
—…нервничает чего-то, — сказала теща, не особо скрывая.
—Мама, перестань, он просто устал, — прозвучал голос Кати, но в нём не было силы. Была лишь просьба не усугублять.
—Устал… Надо меньше думать о том, о чём не следует. Всё у нас схвачено.
«Схвачено». Какое странное, чужеродное слово для разговора о семье и доме.
Я отвернулся от плиты, упёрся ладонями в холодную столешницу. Первая попытка разговора провалилась с треском. Но она подтвердила главное: что-то не так. Что-то большое и тёмное скрывается за этим фасадом уюта и «общей» семьи. И код от этого «чего-то» — дата рождения моей дочери. Им открывался не только сейф. Им, похоже, открывалась пропасть, в которую я только что заглянул.
Я остался стоять в полутьме кухни, слушая привычные звуки дома, который внезапно перестал быть моим. Началась тихая, необъявленная война. И я даже не знал, каким оружием в ней пользоваться.
Следующие два дня прошли в тяжёлой, густой атмосфере, будто перед грозой. Я выполнял все привычные ритуалы: уходил на работу, возвращался, отвечал на вопросы односложно, делал вид, что ем. Катя и теща тоже вели себя как обычно, но в этой обыденности сквозил лёгкий, едва уловимый холодок. Нина Петровна чаще, чем раньше, бросала на меня быстрые, испытующие взгляды. Катя, напротив, избегала встретиться со мной глазами, её забота стала механической: «Хочешь чаю?», «Пиджак нужно в химчистку». Дом превратился в декорацию, где каждый играл свою роль, зная, что спектакль вот-вот сорвётся.
Мысль о сейфе не давала покоя. Я помнил код — дату рождения Леры, — но не мог просто подойти и открыть его при всех. Нужно было ждать момента, когда я останусь один. И такой момент наступил в субботу. Катя и Лера собрались в торговый центр — дочери нужна была новая куртка. Нина Петровна, к моему удивлению и тайной радости, объявила, что едет с ними «чтобы помочь с выбором и не дать денег на ерунду». Вероятно, она не хотела оставлять меня наедине с Катей.
Я остался один, притворившись погружённым в ремонт полки на балконе. Когда за входной дверью стихли голоса и шаги, я выждал ещё минут десять, прислушиваясь к тишине. Потом отложил отвертку, тщательно вытер руки и прошёл в спальню.
Небольшой, крепкий сейф серого цвета стоял в углу, за шкафом с моей одеждой. Мы купили его сразу после новоселья, чтобы хранить самые важные бумаги. Я долго не подходил к нему, годы, может быть. Всё было «под контролем» Нины Петровны.
Сердце колотилось где-то в горле. Я опустился на корточки перед холодной металлической дверцей. Панель для кода была закрыта защитной крышкой. Я сдвинул её пальцем, который предательски дрогнул.
Цифры. Дата рождения Леры. Шестнадцатое, ноль три, десять. 160310.
Я ввёл комбинацию. Раздался мягкий, удовлетворительный щелчок. Ручка поддалась, и тяжелая дверца открылась внутрь.
Внутри лежали аккуратные стопки бумаг в пластиковых файлах. Верхний слой был знакомым: наши с Катей паспорта, свидетельство о браке, свидетельства о рождении — моё, Катино и Леры. Свидетельство о праве собственности на квартиру. Я вынул его, быстро пробежал глазами. В графе «собственники» стояли мы с Катей в долях ½ и ½. Всё как должно быть. На секунду мелькнула слабая надежда: а вдруг я всё выдумал? Вдруг этот разговор был о чём-то другом?
Но дальше, под стопкой страховых полисов и медицинских карт, лежала папка потолще. Я открыл её. Ипотечный договор, графики платежей, распечатки из банка. Всё в порядке. А под ним… Отдельный файл. Непрошитый, просто несколько листов. Я вытащил его.
Наверху лежала распечатка какого-то непонятного письма от управляющей компании. А под ним — копия, чёткая, на хорошей бумаге. Я начал читать, и воздух вокруг как будто выкачали.
«ДОВЕРЕННОСТЬ»
Заголовок был жирным, официальным. Дальше — стандартные формулировки. Я, такой-то, паспортные данные… доверяю такому-то… И тут я прочитал свои собственные данные. Свою фамилию, имя, отчество, серию и номер паспорта. Всё верно. Доверяю я… Нине Петровне Артамоновой и Екатерине Алексеевне Семёновой (моей жене) совершать от моего имени любые действия, связанные с распоряжением, управлением и отчуждением недвижимого имущества, а именно квартиры по адресу… Далее следовал точный адрес нашей квартиры. Были указаны права: подавать и получать документы, подписывать договоры, в том числе купли-продажи, получать деньги, представлять интересы в Росреестре и нотариальных конторах. Срок действия — три года. Доверенность была заверена нотариусом. Стояла дата — чуть больше года назад. И подпись.
Моя подпись.
Я пристально, до боли в глазах, вглядывался в эти росчерки. Они были удивительно, почти идеально похожи на мои. Та же закорючка в конце фамилии, тот же наклон. Но я её не ставил. Я точно, абсолютно точно помнил — я не ходил к нотариусу год назад. Нина Петровна как-то сказала, что нужно оформить какую-то бумагу для домоуправления, я подмахнул что-то в жилконторе. Это было что-то другое.
Руки похолодели. Я перевернул страницу. Там была вторая копия, но уже не доверенности, а какого-то заявления о согласии на сделку. И снова мои данные. И снова та же, почти идеальная подпись.
Значит, это правда. Всё, что я услышал, было чистой правдой. Они не просто обсуждали — они уже всё сделали. Оформили на меня доверенность, по которой моя теща и моя жена могут продать квартиру из-под меня. Без моего ведома. Просто прийти и продать.
Мысль билась, как пойманная птица. Зачем? Зачем это Кате? Это же её дом тоже. Ответ пришёл мгновенно, горький и ясный: потому что Катя слушает мать. Всегда слушала. А мать, видимо, решила, что «бычок» слишком долго пасётся на её лугу. Что пора стричь купоны. Может, она нашла покупателя? Или это просто «на всякий случай», чтобы я был под полным контролем?
Я аккуратно, стараясь не скомкать, положил документы обратно в файл. Закрыл сейф, повернул ручку, перемешал цифры на панели. Действовал медленно, как во сне. Потом встал, отчего в висках застучало. Прошёл на кухню, сел на стул и уставился в стену.
Шок постепенно отступал, и на его место приходила ярость. Глухая, всесокрушающая. Они обокрали меня. Не украли деньги — украли чувство защищённости, украли доверие, украли само понятие «дом». Они смотрели мне в глаза каждый день, целый год, зная, что в сейфе лежит бумага, превращающая меня в марионетку.
Но вместе с яростью, холодным узлом, завязалось и другое чувство — решимость. Они думали, что я не пикну. Что я приму это как должное. Они ошиблись. Теперь у меня на руках было доказательство. Правда, я не знал, что с ним делать. Пойти в полицию? Но там была подпись Кати. Предать свою жену? Сначала нужно было понять, насколько она в курсе. Насколько она виновата. И где вообще оригинал этой доверенности?
Я услышал ключ в двери. Голоса. Они вернулись. Я сделал глубокий вдох, выдох, постарался расслабить лицо. Нужно было играть дальше. Теперь я знал правила этой игры. И знал, что в моей руке не просто козырь. В моей руке была бомба, которая могла разнести всё это благополучие к чертям. Вопрос был только в том, кому и когда её бросить под ноги.
После находки в сейфе я прожил в состоянии внутреннего оцепенения ещё три дня. Я ходил на работу, выполнял задачи, разговаривал с коллегами, но всё это сквозь плотную, невидимую стену. Взгляд сам цеплялся за детали: вот Ольга из отдела кадров смеётся над шуткой, вот молодой стажёр торопится с документами. Обычная жизнь. А у меня в голове и в кармане телефона, куда я сфотографировал ту доверенность, жила параллельная реальность — реальность предательства.
Я понимал, что не могу действовать в одиночку. Нужен был кто-то, кто знает эту семью изнутри, но не находится полностью под каблуком у Нины Петровны. Выбор был невелик. Родители Кати давно в разводе, её отец жил в другом городе и общался с дочерью редко. Зато была сестра. Ирина, младшая сестра Кати. Мы с ней всегда ладили, она казалась более прямой и независимой, чем Катя. Последнее время, правда, она реже бывала у нас в гостях. Я списал это на её работу и личную жизнь. Теперь я задавался вопросом — а не потому ли, что ей неприятна эта атмосфера?
Я позвонил ей в среду вечером, сказав, что нужно встретиться по срочному личному вопросу, не по телефону. В её голосе послышалось удивление и настороженность, но она согласилась. Мы условились встретиться в небольшом нейтральном кафе в центре, вдали от нашего района и её работы.
Я пришёл первым, занял столик в углу у окна. Пил воду и смотрел, как за окном медленно темнеет. Ирина появилась через десять минут. Она выглядела по-деловому собранной, но под слоем макияжа угадывалась усталость.
— Лёш, привет, — она села напротив, отложив сумку. — Какой-то ты таинственный. Всё в порядке? С Катей что?
Её первая мысль — о сестре. Это был хороший знак.
—Пока не знаю, Ира, — честно сказал я. Голос звучал хрипло. — У меня… проблемы. И я думаю, только ты можешь помочь мне понять, что происходит.
Она нахмурилась, внимательно вглядываясь в моё лицо.
—Ты выглядишь ужасно. Говори.
Я глубоко вздохнул. Сейчас был момент истины. Если она побежит сразу звонить матери или сестре — игра проиграна. Но иного выхода не было.
— Ирина, ты знаешь, где хранятся документы на нашу квартиру?
Вопрос,казалось, озадачил её.
—Ну… у вас же сейф. Мама всегда всем говорит, что «всё под контролем». А что?
— А что, если я скажу тебе, что в этом сейфе лежит доверенность, где я, якобы, разрешаю твоей маме и Кате продать нашу квартиру? Доверенность, которую я не подписывал.
Ирина замерла. Её глаза расширились. Сначала в них было просто непонимание, затем пробежала тень страха. Она молчала несколько секунд, её пальцы теребили бумажную салфетку.
—Что?.. Лёша, ты уверен? Может, это что-то другое… для каких-то бытовых вопросов?
— Для бытовых вопросов не дают права продавать жильё и получать за него деньги, — тихо, но чётко сказал я. — Я сфотографировал. Дата — год назад. Моя подпись. Очень похожая.
Я вытащил телефон, нашёл фотографию и положил аппарат перед ней на стол. Она медленно, будто боялась обжечься, взяла его и стала вглядываться. Я наблюдал, как её лицо меняется. Непонимание сменялось концентрацией, затем губы плотно сжались, а в глазах вспыхнуло что-то очень похожее на ярость. Она знала что-то.
— Господи… — выдохнула она, отодвигая телефон, будто он был грязный. — Они действительно это сделали.
Эти слова сработали как разряд тока.
—Что «они»? Что «сделали», Ира? Ты в курсе? — моё сердце начало бешено колотиться.
Она откинулась на спинку стула, закрыла глаза на мгновение. Когда открыла, в них читалась тяжесть и неприязнь.
—Лёш, я не знала про конкретную бумагу. Но я знала… знала, как мама к тебе относится. И как она на Катю давит.
— Говори, пожалуйста. Умоляю.
—Она… она всем родственникам, всем подругам уже года два внушает, что ты… неудачник. Что ты еле-еле работу держишь благодаря её связям с твоим шефом. Что она, её пенсия и какие-то там «накопления» — это главный финансовый столп семьи. Что ты живёшь на всём готовом и только ноешь.
Каждое слово было как пощечина. Но это была правда, которую я слышал обрывками в её репликах, а теперь она складывалась в чёткую, мерзкую картину.
—А квартира? — спросил я, едва шевеля губами.
—Квартиру они давно считают «маминой инвестицией». Говорит, что это её деньги вложены, а ты просто прописан. Что ты в случае чего не имеешь морального права претендовать. Она Кате мозги промыла, та уже сама иногда повторяет: «Мама вложилась, мама имеет право». Я думала, это просто разговоры… брюзжание. Но чтобы вот так… бумагу…
Она снова посмотрела на экран телефона, и её лицо исказилось от отвращения.
—Лёша, они же тебя обобрали как липку! — её голос сорвался на шёпот, но в нём была такая сила, что за соседним столиком кто-то обернулся. — Они тебя годами готовили! Чтобы ты был тихим, удобным, благодарным. А они в это время тихой сапой всё оформляли на себя!
— А Катя? — самый главный, самый страшный вопрос вырвался у меня. — Катя знала об этой бумаге? Знает?
Ирина помолчала, её взгляд стал несчастным.
—Не знаю точно. Но если эта бумага лежит в общем сейфе… Катя боится маму до дрожи. Ты же сам видишь. Мама может её заставить подписать что угодно, просто надавив на чувство вины. «Я для вас всё, а вы…». А если мама сказала, что это «для надёжности семьи», «чтобы Лёша ничего без нас не сделал»… Катя могла согласиться, не вчитываясь. Или… или закрыть глаза.
Это было худшее из возможных подтверждений. Моя жена не обязательно злой гений этого плана. Она была его слабым, запуганным звеном. Но она была частью его.
— Что мне делать, Ирина? — спросил я, и в моём голосе впервые за всё время прозвучала беспомощность.
Она резко провела рукой по волосам.
—Бороться. Иначе они тебя вышвырнут. Я видела, как мама разговаривала с отцом перед разводом. У неё один принцип: либо всё контролируешь ты, либо ты уходишь. Сейчас она контролирует всё. Квартиру они уже «оформили» — теперь я понимаю, что она имела в виду под этими намёками. Дальше будет давление, чтобы ты платил, но не решал ничего. А если взбунтуешься… — она кивнула на телефон.
В голове наконец начала выстраиваться вся схема. Не просто злоба. Чёткий, расчётливый план по устранению меня из уравнения семьи, но с сохранением меня как источника дохода. Идеальный раб: работает, платит, но прав не имеет.
— У меня есть фотография, — сказал я. — Но нужен оригинал. Или свидетельство нотариуса, что это подделка.
—Будь осторожен, Лёш. Мама… она очень изворотливая. И у неё везде «друзья». Этот твой начальник — лишь один из них.
Я кивнул. Страх отступал, его место занимала холодная, сосредоточенная решимость. Теперь у меня была не только улика. У меня был свидетель. Пусть и небезупречный, но тот, кто знал правду и был готов её подтвердить.
— Спасибо, Ирина. Ты рискуешь.
—Я рискую своим спокойствием. Ты рискуешь всем. Так что давай без благодарностей. Держи меня в курсе. И… — она запнулась. — Постарайся не сломать Катю окончательно. Она не злая. Она сломанная.
Я ничего не обещал. Мы расплатились и вышли на улицу. Я проводил её взглядом, а потом долго стоял на холодном ветру, глядя на поток машин. Картина прояснилась. Враги обозначены. Оружие — у меня в руках. Следующий шаг был очевиден, но опасен. Нужно было идти к тому, кто эту бумагу заверял. К нотариусу. И сделать это нужно было так, чтобы Нина Петровна ничего не заподозрила. Игра входила в новую фазу. Из стадии шока — в стадию войны.
Решение созревало во мне, как нарыв — болезненно и неотвратимо. После разговора с Ириной я два дня вынашивал план, проверяя каждую возможную реакцию, каждый ответный удар. Просто пойти к нотариусу было мало. Нужно было сначала поставить их перед фактом. Заставить раскрыть карты. Только так я мог понять истинные масштабы заговора и место Кати в нём.
Я выбрал вечер пятницы. Ужин, казалось, прошёл как обычно. Лера рассказывала о школе, Катя кивала, помешивая салат. Нина Петровна рассуждала о подорожании гречки. Я молчал, копя в себе холодную ярость. Когда тарелки опустели, а Лера умчалась к компьютеру, я понял — момент настал.
— Катя, Нина Петровна, — начал я, и мой голос прозвучал непривычно громко и плоско в тишине кухни. — Нам нужно серьёзно поговорить.
Катя встревоженно подняла на меня глаза. Теща отложила салфетку, её взгляд стал оценивающим и острым.
— Опять о чём-то несущественном? — сказала она, стараясь сохранить лёгкий, снисходительный тон. — Лёша, давай в другой раз. Я передачу хочу посмотреть.
— Это нельзя отложить, — я не отвёл взгляда. — Речь идёт о нашей квартире. И о доверенности, которую я не подписывал.
Эффект был мгновенным. Катя резко побледнела, её губы задрожали. Нина Петровна не дрогнула, но в её глазах мелькнуло что-то стремительное и холодное — расчёт. Она не ожидала такой прямой атаки.
— О какой доверенности ты говоришь? — спросила она, искусно изобразив искреннее недоумение. — Катя, ты в курсе?
— Я… я не знаю, — прошептала Катя, глядя на мать, а не на меня. В её голосе был испуг.
— Я говорю о документе, который лежит в нашем общем сейфе, — продолжил я, не обращая внимания на её реакцию. Я вытащил распечатанную цветную копию фотографии и положил её на стол, между тарелками. — Вот она. Доверенность, заверенная нотариусом Глушко, где я, якобы, разрешаю вам обеим продать нашу квартиру. Дата — год назад.
Катя потянулась к бумаге, но теща резким движением опередила её. Она надела очки, которые висели на цепочке, и начала внимательно изучать копию. В кухне стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов.
— Ну и? — наконец произнесла Нина Петровна, сняв очки. Её лицо было спокойным. — Документ как документ. Ты же сам подписывал. Для удобства. А то, если что случится с тобой, например, в командировке, а срочно нужно будет что-то решить по квартире? Мы же не могли ждать.
Её наглость была ошеломляющей. Она даже не пыталась отрицать существование бумаги.
— Я не подписывал это, — сквозь зубы проговорил я. — Я не ходил к нотариусу Глушко. Никогда. Это подделка.
— Алексей, что за чушь! — голос тещи внезапно зазвенел фальшивой обидой. — Как ты можешь такое говорить? Я же всё для семьи! Чтобы вас обезопасить! Катя, скажи ему!
Все взгляды обратились к Кате. Она сидела, сгорбившись, её пальцы бессильно теребили край скатерти. Она была похожа на загнанного зверька.
— Мама… мама тогда сказала, что это формальность, — тихо, едва слышно произнесла она, не глядя на меня. — Что это на случай, если нужно будет что-то сдать в домоуправление или… я не помню точно. Ты же был тогда очень занят на том проекте… Я думала, ты в курсе…
— Я был в курсе? — переспросил я, и моё сердце упало. Она знала. Может, не все детали, но знала. — Катя, ты видела эту бумагу? Ты читала, что в ней?
— Я… я доверяла маме, — вырвалось у неё, и в голосе послышались слёзы. — Она же не сделает плохого!
— Не сделает? — я не выдержал и рассмеялся, коротко и горько. — Она дала тебе подписать бумагу, по которой мы можем потерять дом! Или ты её тоже не читала?
Нина Петровна вскочила, её лицо исказила маска праведного гнева.
— Как ты смеешь! Я кровь из жил вытягиваю, чтобы вам хорошо жилось! Я на эту квартиру все свои сбережения отдала! А ты, неблагодарный, обвиняешь меня в каких-то махинациях! Да я тебя, как щенка, пригрела! Без меня ты бы в общаге гнил!
Её слова, наконец, сорвали с меня все тормоза.
— Пригрела? — закричал я, тоже вставая. Стол дрогнул. — Вы с Андреем Викторовичем тоже для моего же блага обо мне, как о доверчивом бычке, в офисе обсуждали? Чтобы я «даже не пикнул»? Это тоже для моей пользы?
Теща замерла. Впервые за всё время я увидел в её глазах не гнев, а настоящий, животный страх. Она поняла, что я слышал ТОТ разговор. Её империя лжи дала трещину.
— Что?.. Что ты несёшь? — попыталась она блефовать, но голос уже дрогнул.
— Я задержался на работе в тот понедельник. Я всё слышал. Каждый слово. Про документы, про квартиру, про то, что я до пенсии просижу и не пикну. Так что хватит врать!
Катя смотрела то на меня, то на мать, её лицо было искажено ужасом и непониманием.
— Мама, что он говорит? Какой разговор? С Андреем Викторовичем?
— Он всё врёт! У него паранойя! — завопила Нина Петровна, но её тон был уже истеричным, а не уверенным. — Он меня оклеветал! Он хочет выгнать нас, твою мать, на улицу! Хочет квартиру себе забрать!
Она повернулась к Кате, хватая её за руку.
— Дочка, родная, ты же видишь! Он с ума сошёл! Из-за своих неудач на работе нас же обвиняет! Мы же с тобой одна семья, одна кровь!
Катя разрыдалась. Она была разорвана надвое, и это зрелище было невыносимым. Но я уже не мог остановиться.
— Я не сошёл с ума, — сказал я, понизив голос. В нём звучала смертельная усталость. — У меня есть копия. Я знаю, кто нотариус. И я знаю, что это подлог. У тебя есть два варианта, Нина Петровна. Либо мы завтра же все вместе идём к этому Глушко и выясняем, как это произошло, и аннулируем эту бумагу. Либо я завтра же иду с этой копией в полицию и пишу заявление о мошенничестве. И привлекаю в качестве свидетеля моего начальника, чей разговор я случайно записал на диктофон.
Последнее было блефом. У меня не было записи. Но она не могла этого знать. Цвет окончательно сбежал с её лица.
— Ты… ты не посмеешь… мы же семья… — прошипела она, но это уже были слова загнанного в угол зверя.
— Семьи так не поступают, — холодно парировал я. — Так поступают мошенники. Так что выбирай.
Я посмотрел на Катю. Она плакала, уткнувшись лицом в ладони. В этот момент я не чувствовал к ней ничего, кроме жалости и леденящей душу отчуждённости. Её мать снова взяла верх. И в этом бою я потерял не только иллюзии, но и, кажется, жену.
— Хорошо, — скрипяще произнесла теща, сдаваясь. Её плечи обмякли, но взгляд, брошенный на меня, был полон такой ненависти, что по спине пробежал холодок. — Хорошо, Алексей. Успокойся. Не нужно никакой полиции. Это… это недоразумение. Видимо, нотариус что-то напутал… Мы всё проясним.
Она признала поражение. Временно. Но я понимал, что война только началась. Эта битва была выиграна, но ценой оказалось всё, что я когда-то называл семьёй. Я кивнул, забрал копию со стола и, не глядя на рыдающую Катю, вышел из кухни. Мне нужно было быть одному. Чтобы решить, как жить дальше в этом доме, полном врагов и чужих людей.
Прошло два дня после взрыва на кухне. Эти двое суток дом напоминал поле битвы после перемирия: все передвигались тихо, избегали встреч взглядами, разговаривали только по необходимости. Катя ходила с красными, опухшими глазами и не смотрела на меня. Нина Петровна демонстративно молчала, но её молчание было звенящим, полным невысказанной угрозы. Лера, чувствуя неладное, замыкалась в комнате.
Я выждал этот срок специально. Чтобы они не подумали, что я действую сгоряча. Чтобы мой визит к нотариусу выглядел не как импульс, а как обдуманный, неотвратимый шаг.
Нотариальная контора Глушко находилась в старом деловом центре на противоположном конце города. Я взял отгул на работе, сославшись на семейные обстоятельства. Андрей Викторович, встретив меня в коридоре, кивнул с каменным лицом — он уже знал всё от тещи, это было очевидно.
Я вошёл в контору без предупреждения. Небольшое помещение, запах бумажной пыли и кофе. За столом у окна сидела секретарша. Я назвал имя нотариуса и сказал, что мне необходимо с ним увидеться по срочному вопросу, касающемуся доверенности, заверенной год назад. По её испуганному взгляду я понял — она в курсе. Она что-то пробормотала, набрала номер и, после короткой тихой беседы, кивнула.
— Пожалуйста, пройдёте. Геннадий Степанович вас примет.
Кабинет был таким же, как и весь центр — старомодным, с тяжёлой мебелью и зелёной лампой на столе. За столом сидел полный, лысеющий мужчина лет пятидесяти с мягкими, нервными чертами лица. Геннадий Степанович Глушко. Он не поднялся навстречу, лишь жестом пригласил сесть. Его пальцы перебирали ручку.
— Чем могу быть полезен? — спросил он, и в его голосе я уловил ту же фальшивую, напускную уверенность, что и у тещи в первую секунду конфликта.
Я молча положил на стол перед ним цветную распечатку доверенности. Он бросил на неё взгляд и немедленно отвел глаза, к губам подступила желтизна.
— Я, Алексей Семёнов, — сказал я тихо, но чётко, — пришёл выяснить, каким образом вы заверили этот документ, которого я никогда не подписывал и на оформление которого не являлся.
Он сделал вид, что внимательно изучает бумагу, но я видел, как вздрагивает его жилка на виске.
—Господин Семёнов, все документы оформляются в строгом соответствии с законом. Если документ здесь стоит, значит, процедура была соблюдена. Вы должны были присутствовать лично или через представителя с нотариально заверенной доверенностью.
— Я не присутствовал, — отрезал я. — И представителя не направлял. Более того, — я наклонился вперед, через стол, — я знаю, что вы являетесь двоюродным братом Нины Петровны Артамоновой, моей тещи. И думаю, что в интересах следствия этот факт родства будет выглядеть очень показательно.
Он побледнел окончательно. Его «профессиональная» маска треснула, обнажив испуганного, запаркованного человека.
— Какое следствие? Вы что, уже… — он не договорил, сглотнув.
—Пока нет. Пока я просто пришёл к вам, как к специалисту, помочь разобраться в этом «недоразумении». Но если я не получу внятных объяснений, моим следующим визитом будет отдел полиции по экономическим преступлениям. А заявление о мошенничестве с использованием служебного положения нотариуса, — я сделал акцент на последнем слове, — пишется очень быстро.
Глушко замолчал. Он вытер платком лоб, хотя в кабинете было прохладно. Борьба внутри него была видна невооружённым глазом. С одной стороны — родственные связи и, вероятно, какие-то обещания Нины Петровны. С другой — угроза карьеры, лишения статуса и уголовная статья. Выбор был очевиден для любого, кто не фанатик.
— Она сказала… — он начал, запинаясь, и понизил голос почти до шёпота, — Нина сказала, что вы… что у вас проблемы. Психические. Что вы неадекватны, но семья вас содержит из жалости. Что эта доверенность — для вашего же блага, чтобы вы не могли в состоянии срыва навредить себе и семье, продав квартиру. А она, как ответственный член семьи, просто страхует ваше же имущество.
Меня затошнило от этой циничной лжи, выстроенной до мелочей.
—И вы, нотариус, поверили в эту сказку? Без медицинских справок, без решений суда? Просто на слово? — спросил я, и мой голос зазвучал опасно спокойно.
— Она… она привела человека, — прошептал Глушко, глядя в стол. — В куртке с капюшоном, в шапке… Паспортные данные были ваши, фотография… в паспорте похожа. Я же не могу помнить в лицо всех, кто приходил год назад! А Нина — родственница, она подтвердила его личность. Сказала, что вы стесняетесь своей болезни, поэтому так оделись…
— И вы заверили, — констатировал я. — Зная, что это, как минимум, нарушение процедуры. А как максимум — соучастие в мошенничестве.
Он молча кивнул, не в силах отрицать.
—Оригинал доверенности, — спросил я. — Где он?
—У Нины Петровны. Она забрала. У нотариуса остаётся только журнал регистрации и копия, которая хранится в архиве.
— Вам нужно будет предоставить эту копию и дать письменные показания о том, как всё происходило на самом деле, — сказал я. Это был не вопрос, а требование.
—Письменные… но меня же…
—Вас лишат статуса? Возможно. Но если вы станете свидетелем, а не обвиняемым, есть шанс отделаться приостановкой. Если же я уйду сейчас ни с чем, — я сделал паузу, давая словам вес, — то я гарантирую вам, что Нина Петровна, оказавшись под давлением, первым делом сдаст вас, как инициатора и исполнителя. Скажет, что вы всё придумали, чтобы заработать. Кому поверят: уважаемой пенсионерке или нотариусу, попавшемуся на махинациях?
Он понимал, что я прав. Его предали бы с той же лёгкостью, с какой он согласился на аферу.
—Хорошо, — прошептал он, потер лицо ладонями. — Я… я дам вам копию из архива. И объяснительную. Только, пожалуйста… без полиции, если можно урегулировать мирно. У меня семья, дети…
— Это уже не в моей власти, — холодно ответил я. — Но ваша помощь будет учтена. Сейчас же. Пока я жду.
Полчаса спустя я выходил из кабинета с двумя листами в руках. На одном — заверенная копия той самой доверенности из архивного журнала. На другом — собственноручно написанные Глушко показания, где он детально, со всеми деталями, описал визит Нины Петровны с неизвестным мужчиной в капюшоне, её давление, использование родственных связей и нарушение им профессиональных стандартов. Он подписался и поставил число. Дрожащей рукой.
У меня в руках теперь было не просто подозрение. У меня было официальное свидетельство нотариуса о мошенничестве. Оружие из хлипкой фотографии превратилось в стальной клинок.
Я вышел на улицу, и холодный воздух обжёг лёгкие. Чувство было двойственным. С одной стороны — мрачное удовлетворение. Первая серьёзная победа. Я раскрыл механизм. С другой — гнетущая пустота. Всё, о чём говорила Ирина, подтвердилось с леденящей точностью. Моя семья — теща и, косвенно, жена — действительно годами готовили мне ловушку, прикрываясь заботой. И нашли для этого подлых, но эффективных союзников.
Я сел в машину, но не завёл мотор. Нужно было думать о следующем шаге. Теперь, имея на руках показания, я мог диктовать условия. Но что это будут за условия? Выгнать тещю? Но это означало окончательный разрыв с Катей. Развод? Потерю хотя бы части квартиры в бракоразводной дележке. Или есть другой путь — сохранить видимость семьи, но обезвредить угрозу навсегда?
Я посмотрел на здание нотариальной конторы в зеркало заднего вида. Геннадий Степанович был сломан. Теперь он боялся меня больше, чем Нину Петровну. Это был важный актив.
Заведя двигатель, я понял, что обратной дороги нет. Теперь я знал слишком много. И мне предстояло вернуться в тот дом, где меня ждали две женщины, одна из которых — мошенница, а другая — предательница по слабости. Но теперь я шёл не как жертва. Я шёл как обвинитель с доказательствами в руках. И от того, как я ими распоряжусь, зависело уже всё.
Я вернулся домой под вечер. В кармане пиджака лежали два листа бумаги, которые жгли мне кожу, словно раскалённые угли. Дом встретил меня гробовой тишиной, которая была гуще и тяжелее, чем когда-либо. Воздух будто кристаллизовался, и каждый звук — скрип моей собственной куртки, щелчок выключателя — отдавался эхом в этой давящей пустоте.
Катя сидела в гостиной, укутанная в тот же плед. Она не смотрела в планшет. Она просто сидела и смотрела в стену. Услышав меня, она медленно повернула голову. В её глазах не было ни любви, ни ненависти — только глубокая, животная усталость и страх. Лерина дверь была плотно закрыта. Нина Петровна, судя по всему, находилась в своей комнате.
Я не стал раздеваться. Прошёл в гостиную и сел напротив Кати. Мы молча смотрели друг на друга несколько минут.
— Где она? — спросил я тихо.
—У себя, — так же тихо ответила Катя. — Не выходит. Говорит, давление.
— Нужно собраться всем, — сказал я. — Сейчас. Или я действую в одиночку.
Катя вздрогнула, как от удара током.
—Лёша, что ты ещё хочешь сделать? Довольно уже скандалов! Мама чуть не слегла!
—Она не слегла, Катя. Она боится. И правильно делает. Позови её. Или я пойду сам.
Катя безвольно поднялась с дивана и, пошатываясь, вышла в коридор. Я слышал её тихий стук в дверь, сдавленный разговор. Через пару минут они вернулись вместе.
Нина Петровна действительно выглядела неважно. Лицо было серым, осунувшимся, но глаза, эти острые, чёрные бусинки, горели тем же непримиримым, оценивающим огнём. Она села в своё кресло с видом мученицы, готовой принять очередной удар судьбы.
— Ну, чего ты ещё хочешь, Алексей? — начала она, но её голос лишился прежней металлической уверенности. В нём была хрипотца и надлом. — Довёл всех до ручки. Дом превратил в ад.
— Я не превращал, — холодно парировал я. — Вы превратили его в ад, когда начали строить против меня планы. Но мы не будем тратить время на выяснение, кто больше виноват. У меня есть что сказать. И предложить.
Я медленно, демонстративно достал из внутреннего кармана сложенные листы и разгладил их на журнальном столике.
— Это, — я ткнул пальцем в первый лист, — заверенная копия той самой доверенности из архива нотариуса Глушко.
Катя ахнула.Теща лишь напряглась, уставившись на бумагу.
—А это, — я перевернул второй лист, — собственноручные показания того же Геннадия Степановича Глушко. Где он подробно описывает, как вы, Нина Петровна, привели к нему какого-то мужчину в капюшоне, выдавая его за меня. Как вы давили на родственные связи. Как он, нарушив все инструкции, оформил эту липу. Здесь его подпись и печать.
Нина Петровна побледнела так, что её губы стали синими. Она не ожидала такого. Она рассчитывала, что нотариус, её родственник, будет держаться. Но он сломался.
— Он врёт… Это всё ложь… — прошипела она, но в её голосе уже не было силы, лишь отчаяние загнанного зверя.
—В суде ему поверят больше, чем вам, — отрезал я. — У него статус. И страх его будет виден. А у вас — только история про «психически больного зятя», которую вы ничем не подтвердите. Так что давайте перейдём к делу.
Я сложил руки на коленях и посмотрел на них обеих по очереди.
—Вот мои условия. Первое: завтра же мы все идём к любому другому, независимому нотариусу, где вы обе, в моём присутствии, пишете заявление об отзыве и аннулировании той, фальшивой доверенности. Оригинал, который у вас, вы мне передаёте, и я его уничтожаю.
Нина Петровна молчала, стиснув челюсти.
—Второе: после этого мы идём в Росреестр или к тому же нотариусу и оформляем соглашение, что доли в квартире остаются неизменными — половина мне, половина Кате. Но с одним дополнением: любая сделка с этой квартирой возможна только при наличии обоих наших, моей и Катиного, нотариальных согласий. Никаких доверенностей от одного из нас на третьих лиц. Только личное присутствие или нотариально заверенная доверенность друг на друга. Это навсегда исключит подобные схемы.
— Ты хочешь меня отстранить! — выкрикнула теща. — Я вложила в эту квартиру свои кровные!
—Вы вложили часть денег на первоначальный взнос, что мы с Катей всегда признавали и за что благодарили. Но это не даёт вам права оформлять мошеннические доверенности и планировать продажу из-под нас. Вы не собственник. Вы — член семьи, который злоупотребил доверием. Так что третье условие…
Я сделал паузу, давая словам набрать вес.
—Третье: вам нужно съехать. В течение месяца. Найдите себе квартиру для съема. Мы, я и Катя, будем в течение полугода компенсировать вам половину арендной платы в размере, не превышающем пятнадцати тысяч в месяц. Как благодарность за первоначальный взнос и помощь. Но жить вместе мы больше не можем.
В комнате повисло абсолютное молчание. Катя смотрела на меня с немым ужасом. Нина Петровна же, казалось, превратилась в статую из льда. Потом она медленно, очень медленно, закивала.
— Я так и знала, — её голос был тихим, ядовитым, полным невероятного презрения. — Значит, по закону и по суду я — мошенница. А по-семейному, по-твоему, я просто сволочь, которую надо вышвырнуть. Красиво, Алексей. Очень благородно с твоей стороны.
— Мама… — попыталась вступиться Катя, но та тут же обрушилась на неё.
— Молчи! Ты видишь, на что способен твой муж? Он нас уничтожает! Он хочет оставить меня, старуху, на улице!
—Вы не на улице, — холодно напомнил я. — У вас есть пенсия. У вас будет финансовая помощь на съём. У вас есть дочь, которая, я уверен, не оставит вас. Но жить здесь, после всего, — нет.
— И ты думаешь, я просто так соглашусь? — вдруг спросила Нина Петровна, и в её глазах засветился тот самый, знакомый мне по деловым разговорам, расчёт. — На компенсацию в пятнадцать тысяч? В нашем-то городе? Я вложила в ремонт, в технику! Мне нужна справедливая компенсация. Пятьсот тысяч. И тогда я съеду. И заберу эту свою «фальшивую» бумагу с собой.
Это был торг. Циничный, грязный, но предсказуемый. Она пыталась выжать из ситуации максимум, продавая своё молчание и согласие.
— У меня нет пятисот тысяч, — сказал я. — И они не появятся.
—Тогда продай свою долю Кате! Возьми ипотеку! Или займи! — голос её срывался на крик. — Ты же всё равно хочешь выгнать меня! Так плати!
Я посмотрел на Катю. Она плакала, закрыв лицо руками. Её мир рушился на глазах, и она была не в силах выбрать сторону. Она просто разрывалась на части.
— Максимум, что я могу, — это двести тысяч, — сказал я, чувствуя, как меня тошнит от этого разговора. — Растянутых на год. И увеличение помощи по аренде до двадцати тысяч на полгода. И это — если вы прямо сейчас отдадите мне оригинал доверенности. И подпишите все бумаги завтра. Это последнее слово.
Нина Петровна оценивающе смотрела на меня. Она видела, что дальше — только полиция и суд, где она потеряет всё, включая репутацию и, возможно, свободу. Она была авантюристкой, но не самоубийцей.
— Ладно, — скрипяще выдохнула она, словно делая мне одолжение. — Триста. Сразу сто, и двести в течение года. И аренда — двадцать пять. И я съезжаю в течение двух месяцев, а не одного. У меня же вещей куча.
— Двести пятьдесят, — сказал я, устало потирая переносицу. — Сто сейчас, сто пятьдесят в течение десяти месяцев. Аренда — двадцать два, не больше. И два месяца — да.
Она задумалась, её глаза бегали по моему лицу, выискивая слабину. Но я был пуст. Во мне не оставалось ни гнева, ни страха, только ледяная решимость и бесконечная усталость.
— Идёт, — наконец кивнула она. — Готовь деньги и бумаги. Я завтра же подпишу всё, что нужно. Но только при одном условии: никакой полиции. И ты уничтожаешь эти показания Глушко при мне.
— Полиции не будет, если вы выполните всё, — сказал я. — А показания… они останутся у меня. На всякий случай. Но они не всплывут, если вы исчезнете из нашей жизни.
Она поняла, что это её максимальный выигрыш в проигранной партии. Сжала губы и, не сказав больше ни слова, поднялась и вышла из комнаты, чтобы принести тот самый, злосчастный оригинал доверенности.
Я обернулся к Кате. Она смотрела на меня сквозь слёзы, и в её взгляде было что-то новое, чего я раньше не видел. Не любовь. Не ненависть. Это было отчуждение, смешанное с ужасом.
— Доволен? — прошептала она. — Выторговал скидку на мою мать, как на базаре. Ты теперь герой?
— Нет, Катя, — тихо ответил я. — Я не герой. Я просто человек, который не дал себя уничтожить. А что касается базара… твоя мать начала этот торг, когда решила, что я — её собственность. Я его лишь закончил.
Я взял со стола документы и встал. В кармане уже лежал оригинал доверенности, который она молча сунула мне в руку. Бумага шуршала, словно ядовитая змея.
Я выиграл эту битву. Отстоял дом. Отстоял свои права. Но, глядя в глаза жены, я понимал — в этой войне не будет победителей. Я спас крышу над головой, но навсегда похоронил под её обломками семью. Цена правды оказалась неподъёмной.
Прошёл месяц. Ровно тридцать дней с того вечера, когда мы подписали у нотариуса кипу бумаг: отзыв доверенности, соглашение о порядке распоряжения квартирой, график выплат. Всё было чётко, сухо, юридически безупречно. И безжизненно, как контракт с чужим человеком.
Процесс съезда Нины Петровны напоминал медленную, болезненную ампутацию. Каждый день она паковала свои вещи с демонстративной скорбью, комментируя каждый предмет: «Этот сервиз я купила на свою первую зарплату… А это фото, помнишь, Катюша, когда тебе было пять? Всё остаётся здесь, в моём доме». Она говорила «в моём доме», хотя юридически это уже было не так. Я молчал, стиснув зубы. Дважды за этот месяц я передавал ей пачки денег — ту самую, «выторгованную» компенсацию. Каждая купюра обжигала пальцы.
Наконец, настал день, когда у подъезда стоял небольшой грузовичок. Мы, то есть я, молча помогал грузчикам заносить её коробки и два старых чемодана. Катя не выходила. Она сидела у себя в спальне и, как мне показалось, плакала. Лера наблюдала из окна своей комнаты с каменным, непроницаемым лицом.
Когда последняя коробка была погружена, Нина Петровна остановилась в дверях. Она оглядела прихожую, наш взгляд встретился.
— Ну что ж, Алексей, — сказала она без тени прежнего пафоса. Её голос был усталым и старым. — Поздравляю. Ты получил всё, что хотел. Чистые стены. Только смотри, не задохнись в этой чистоте.
Она повернулась и вышла, не попрощавшись с дочерью. Дверь закрылась с тихим щелчком. Не с грохотом, не с хлопком — именно с мягким, финальным щелчком. И в квартире воцарилась та самая, выстраданная тишина.
Но тишина эта была обманчива. Она не была покоем. Она была вакуумом, в котором плавали невысказанные слова, обиды и взгляды, полные упрёка.
Жизнь впала в новое, причудливое русло. Катя и я существовали как два острова в одном океане. Мы перестали спать в одной комнате. Я переселился в гостевую, которая теперь стала моим кабинетом и спальней. Мы координировали быт через короткие, деловые смски: «Заберу Леру с тренировки», «Оплатил интернет». Общих ужинов не стало. Лера либо ела у себя, либо уходила к подругам. Дом стал походить на гостиницу с отдельными номерами.
Нина Петровна, несмотря на расстояние, продолжала своё присутствие. Она ежедневно звонила Кате. Разговоры были долгими, шёпот за стеной, всхлипывания. Иногда Катя выходила после такого разговора с покрасневшими глазами и бросала на меня взгляд, полный немого обвинения. В социальных сетях, через общих знакомых, поползли гнусные слухи: о злом, жадном зяте, выгнавшем старушку-мать на улицу; о психическом нездоровье; о том, что я прикарманил все семейные сбережения. Ирина, моя свояченица, периодически присылала мне скриншоты этих грязных историй, сопровождая их многоточиями. Я не реагировал. Энергии на новую войну не было.
Однажды вечером, уже поздно, я вышел на кухню за водой. Катя тоже была там. Она стояла у окна, кутаясь в халат, и смотрела в тёмную улицу. Мы несколько минут молчали. Тишина между нами была густой и тяжёлой.
— Она снимает комнату в старом доме у вокзала, — вдруг сказала Катя, не оборачиваясь. — Сыро там. И шумно. Соседи пьющие.
Я ничего не ответил. Что я мог сказать? «Это её выбор»? Звучало бы жестоко. «Прости»? Но я не чувствовал за собой вины в том, что защищался.
— Ты доволен? — спросила она тем же ровным, безжизненным тоном, что и месяц назад.
—Нет, Катя. Я не доволен. Я опустошён.
—Но ты победил. Ты доказал свою правду. Добился своего.
—Я не хотел этой победы. Я хотел просто жить в своём доме, не боясь, что его продадут из-под меня.
Она наконец повернулась.Её лицо при лунном свете из окна казалось измождённым и постаревшим.
—А я хотела жить с мужем и матерью, не выбирая между ними. Теперь у меня нет выбора. Теперь у меня есть только долг перед ней. И пустота здесь.
— Ты могла выбрать иначе. Ты могла остановить её год назад. Или хотя бы предупредить меня.
—Не смогла! — её голос сорвался, в нём прорвалась накопленная боль. — Ты же её не знаешь! Для тебя она — злодейка. Для меня она — мама, которая одна тянула меня и Иру после ухода отца. Которая ночами шила платья, чтобы у нас было как у всех! Да, она ужасная, она хочет всё контролировать! Но она моя! И я не могу ей простить, как ты с ней поступил. Как будто она не человек, а проблема, которую нужно решить.
— Она и была проблемой, Катя. Проблемой, которая уничтожала нашу семью.
—Нашу семью уничтожил твой холодный расчёт, Лёша. Твои бумажки, твои условия, твой торг. Ты сражался с ней её же оружием. И победил. Но что осталось? — она показала рукой на пустую, тёмную гостиную. — Стены. Твои чистые, победные стены. Живи с ними.
Она вышла, оставив меня одного. Я остался стоять в темноте, и её слова эхом отдавались в пустоте. «Холодный расчёт». Может, она была права. Чтобы выстоять против их подлости, мне пришлось стать таким же безжалостным, таким же расчётливым. Я отбил атаку, но часть своей души оставил на этом поле боя.
Я прошёл в гостиную, сел на диван, который когда-то выбирали вместе. Включил на телефоне ту самую, случайно сделанную в нотариальной конторе, аудиозапись разговора с Глушко. Его испуганный, прерывистый голос: «Она сказала, вы психически больны…». Я стёр её. Зачем она теперь? Доказательства сделали своё дело. Они принесли мне не справедливость, а опустошение.
На следующее утро Лера, собираясь в школу, сказала, не глядя на меня:
—Пап, я на следующей неделе еду в летний лагерь на смену. На три недели. Мама уже согласна.
—Хорошо, — ответил я. — Деньги нужны?
—Нет, всё есть.
Она ушла, и я понял — она бежит. Бежит от этой ледяной тишины, от взглядов, полных взаимных упрёков, от этого дома-призрака, где когда-то было шумно и тесно от жизни.
Я сидел за завтраком один. Слышал, как за стеной двигается Катя. Звуки нашей жизни теперь были чёткими, раздельными, как у соседей за тонкой перегородкой.
Я выиграл войну за квадратные метры. Отстоял своё право на крышу над головой. Но проиграл всё, что наполняло эти метры смыслом: доверие жены, лёгкость в глазах дочери, саму возможность расслабиться и просто быть дома.
Я вышел на балкон. Внизу кипела утренняя жизнь: люди спешили на работу, смеялись, разговаривали по телефону. Мир шёл своим чередом. Мой же мир замер на паузе. И я не знал, какую кнопку нажать, чтобы запустить его снова. И будет ли это та же жизнь, или только её бледная, неузнаваемая копия.
Правда, которую я услышал, задержавшись на работе, освободила меня из паутины лжи. Но она же и заперла в новой клетке — клетке из одиночества и неверия. Я обернулся, глядя в полутьму квартиры. Моя крепость. Моя пустота. Цена оказалась неподъёмной. И теперь мне предстояло научиться жить с этой ценой, день за днём, в тишине новых стен.