Говорить о внутренней ёмкости человека, значит, дотрагиваться до одного из самых скрытых и неуютных вопросов его существования. Эта ёмкость измеряется не литрами, не кубическими метрами и даже не психологическими категориями привычной науки. Она измеряется только одним: количеством живых человеческих миров, которые ты способен вместить в себя, не разрушаясь, не теряя собственных границ, не превращаясь в хаос чужих голосов.
Каждый человек, который входит в твою жизнь по-настоящему, не как фигура на фоне, а как живая полнота, со своей болью, радостью, противоречивостью, — займёт в тебе определённое место. Он разместится где-то в твоих коридорах памяти, оставит отпечатки на стенах твоего сердца. И вот здесь возникает центральный парадокс: чем больше ты впускаешь в себя подлинных людей, тем более обширным должно быть твоё внутреннее пространство. Но пространство это, не бесконечно. Оно не растягивается по нашему желанию.
Внутренняя ёмкость — это не щедрость, это архитектура души.
Некоторые люди обладают огромной ёмкостью. Они живут так, словно внутри них целые города — много комнат, много окон, много этажей. В их памяти живут люди из разных эпох их жизни: учителя, друзья, враги, любимые, потерянные, разные. Каждый занимает своё место, и эти миры не мешают друг другу, а сосуществуют, как соседи на разных улицах.
Такой человек может вспомнить о давнем друге, и тот вернётся из прошлого целым, живым, со своей мелодией. Он может вместить чужую боль, чужой гнев, чужую странность, не растворяясь в этом, не теряя контура собственного «я».
Но есть и другие. Их внутренние помещения тесны. Когда приходит один значительный человек и занимает место, он занимает почти всё пространство. Остальные вынуждены втискиваться куда-то в углы, на чердаки, в подвалы. И неудивительно, что такой человек часто страдает: он не может вместить одновременно и любимого, и друга, и себя. Ему кажется, что он предаёт одного ради другого. Потому что для него это действительно так — вместить сразу всех невозможно.
Внутренняя ёмкость не врождённа и не развивается по расписанию. Её можно описать как результат множества маленьких выборов, каждый из которых либо расширяет внутреннее пространство, либо сужает его. Выбор слушать не судя. Выбор помнить не обвиняя. Выбор видеть другого таким, какой он есть, а не таким, каким он должен был бы быть. Каждый такой выбор — это кирпичик в строительстве её. Каждый акт забывчивости (в хорошем смысле), умения отпустить, умения жить без нужды, переделывать чужие миры под себя — это роспись фресок на стенах.
Парадоксально, но внутренняя ёмкость растёт в тех, кто выбирает отпускание. Человек, который не может забыть обиду, держит в себе весь архив конфликтов и разочарований, его ёмкость не растёт, она кристаллизуется, становится хрупкой. Комнаты его забиты мусором, и для новых жильцов там просто нет места.
Напротив, тот, кто может прощать (а прощение — это форма отпускания), создаёт в себе подвижное пространство. Его память становится селективной, не в смысле истории (не забывает, что было), но в смысле жилья (отпускает право чужой боли занимать весь дом). Так, внутри могут уживаться десятки, сотни человеческих шумов, голосов, мелодий. И при этом человек остаётся целостным.
Но есть и предел. Есть насыщенность.
Некоторые люди, особенно те, кто по роду своей деятельности вынужден впускать в себя чужие жизни — врачи, психологи, священники, педагоги — знают об этом пределе не понаслышке. Есть момент, когда ёмкость переполняется. И тогда начинается выгорание. Не потому, что внутри было недостаточно места, а потому, что было впущено больше, чем можно вместить, держа при этом себя в целостности. Жизнь других становится не живым присутствием, а грузом. Лица теряют контур. Голоса сливаются в один безличный гул боли.
Здесь возникает вторая часть правды: ёмкость требует границ. Человек с подлинно большой душой — это не человек без границ. Это человек, у которого границы есть, и они очень чёткие.
Он знает, до какого предела может впустить в себя, потому что любит тех, кого впустил, достаточно, чтобы остаться с ними человеком. Не тенью, растянутой на всех и ни на ком. Не эхом, отражающим все голоса сразу и не слышащим собственного.
Вопрос о внутренней ёмкости — это, в конечном счёте, вопрос о смысле жизни.
Почему мы впускаем в себя людей? Потому что мы не можем жить в монастыре собственной души. Потому что жизнь — это касание, встреча, вмешательство. Потому что, когда другой поселяется в тебе, ты перестаёшь быть одиночеством. И эта цена непомерна, но и необходима. Ёмкость нашей внутренней архитектуры определяет не только то, насколько много людей мы можем полюбить, но и то, насколько полно мы можем прожить собственную жизнь. Потому что своя жизнь — это всегда жизнь в обществе других. И вмещённые нами люди не просто сидят внутри. Они строят, ломают, разрушают, преображают, помогают нам становиться теми, кем мы становимся.
Поэтому вместимость — это одновременно и дар, и путь, и граница, и бесконечность, и радость, и боль. И каждый человек, обнаруживая пределы своей ёмкости, одновременно обнаруживает пределы и безграничность собственного человечества.
Автор: Сергей Вячеславович Корсаков
Психолог, Кризисный психолог Священник
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru