- Оленька, ну войди в положение! - Надя рыдала в трубку так, что мне казалось, я чувствую влагу через динамик. - У тебя муж, квартира в ипотеке, работа хорошая. А я? С мужем развожусь, с ребенком на руках, в общежитии... Бабушкин дом в деревне - это мое единственное спасение. Если мы его продадим и поделим - мне этих копеек даже на комнату не хватит. А так хоть крыша над головой будет. Ну пожалуйста! Откажись! Я тебе потом, когда встану на ноги, всё отдам!
Я слушала сестру и чувствовала себя последней сволочью. Действительно, у меня жизнь сложилась. А Надьке всегда не везло. То муж пьет, то с работы сократят.
Бабушкин дом был старый, но крепкий. С газом, с садом. Рыночная цена - миллиона три, не меньше. Район хороший, подмосковный.
- Хорошо, Надь, - вздохнула я. - Я откажусь. Завтра к нотариусу поеду.
- Спасибо! - взвизгнула сестра. - Ты святая! Я век не забуду!
На выходных я поехала в тот самый дом - забрать свои детские вещи перед тем, как окончательно передать права сестре. Надя там уже хозяйничала: выбросила старую мебель, сожгла во дворе бабушкины половики.
- Ой, ты не смотри на этот хлам, - махнула она рукой, встречая меня на крыльце. - Я тут ремонт затеяла. Всё старье - на помойку. Новую жизнь начинаю!
Я зашла в свою бывшую комнату. На полу валялись книги. Среди них я увидела синюю тетрадь в клеенчатой обложке. Бабушкин дневник. Она вела его последние лет пять, записывала погоду, рецепты, давление.
Я присела на голый матрас и открыла тетрадь. Просто чтобы попрощаться.
«15 мая. Сажала лук. Спина болит. Надька приезжала. Опять просила переписать дом на неё. Кричала, что я Олю больше люблю. А я всех люблю. Просто Оля сама карабкается, а Надя только требует».
Я перелистнула пару страниц.
«20 июня. Продала старые иконы, что от матери остались. Выручила 150 тысяч. Отдала Наде - сказала, на лечение внука надо. А вечером соседка видела, как она с новым ухажером в ресторан такси вызывала. Сердце колет».
У меня похолодело внутри. Надя говорила, что внук здоров.
Я листала дальше, к самым последним записям. Дата - за неделю до бабушкиной смерти.
«10 сентября. Надя привезла нотариуса на дом. Думала, я сплю или не соображаю уже. Сунула бумагу - дарственную. Я сказала: "Не подпишу. Дом пополам девкам пойдет, как по закону". Надя тогда кружку об пол разбила. Сказала: "Тогда подыхай тут одна, воды не подам". И уехала. А лекарства мои с тумбочки забрала. Сказала: "Зачем они тебе, все равно помирать". Господи, за что?»
Я закрыла тетрадь. Руки дрожали.
Бабушка умерла от сердечного приступа 12 сентября. Скорую вызвала соседка, но было поздно. Надя тогда сказала мне: «Я не успела приехать, пробки».
Значит, она забрала лекарства.
И теперь она просит меня отказаться от доли, потому что ей «жить негде».
В комнату заглянула Надя.
- Оль, ты скоро? Там покупатели приехали, дом смотреть.
- Какие покупатели? - я подняла голову. - Ты же жить здесь собиралась.
Надя осеклась. Глаза забегали.
- Ну... я подумала, лучше продать. Три двести дают! Я себе студию в новостройке возьму, а на остаток машину обновлю. А что такого? Я же хозяйка... почти. Ты же завтра отказ напишешь?
Я встала. Сунула дневник в сумку.
- Нет, Надя. Не напишу.
- В смысле? - её лицо перекосилось. - Ты же обещала! Ты слово дала!
- Я передумала, - спокойно сказала я. - Мы вступаем в наследство по закону. Пополам. Полтора миллиона мне, полтора тебе.
- Да ты... да у тебя совести нет! - закричала она. - У тебя всё есть! А я нищая!
- У тебя есть совесть? - я достала дневник и открыла страницу от 10 сентября. - «Лекарства забрала. Сказала: подыхай одна». Это твой почерк, Надя? В смысле, твои слова?
Надя побледнела так, что стала похожа на эту беленую стену.
- Это... это бред сумасшедшей! Она в маразме была!
- Экспертиза покажет, в маразме она была или нет. Почерк твердый, мысли ясные. А еще соседка, баба Маша, жива. Я с ней поговорю. И если выяснится, что ты действительно забрала лекарства... Это статья, Надя. Оставление в опасности. Статья 125 УК РФ.
Сестра попятилась.
- Не надо полиции... Оля, не надо.
- Тогда так, - я убрала тетрадь. - Дом мы продаем. Деньги делим. Свою долю я заберу до копейки. И больше я тебя знать не хочу. Никаких «помоги», никаких «займи». Для меня ты умерла в тот день, когда забрала таблетки у родной бабушки.
Я вышла из дома. Покупатели, молодая пара, стояли у калитки.
- Извините, - сказала я им. - Показы отменяются. У нас тут... семейные обстоятельства.
Я ехала домой и плакала. Не по дому. И не по сестре. Я плакала по бабушке, которая даже перед смертью жалела эту дрянь и не заявила в полицию.
И я знала точно: мои полтора миллиона пойдут не на ипотеку. Я поставлю бабушке самый лучший памятник. А остальное отдам в фонд помощи старикам. Чтобы ни одна бабушка не умирала в одиночестве, пока внучки делят её метры.