Анна Петровна лежала под стеганым одеялом, прикрыв глаза, и слушала, как в соседней комнате делят её чешский хрусталь. Слышимость в сталинских домах, конечно, хуже, чем в панельках, но голоса сына и невестки звенели такой нескрываемой алчностью, что пробивались даже сквозь дубовые двери.
— Вить, ну ты посмотри, это же пылесборники! — голос невестки, Люды, звучал раздраженно. — Сервиз «Мадонна». Кому он сейчас нужен? На Авито за копейки выставить, и то не возьмут. Я говорю: всё в мешки и на помойку. Нам пространство нужно. Снесем эту стену, объединим кухню с гостиной. Получится нормальная студия под сдачу или для Светки, когда замуж выскочит.
— Подожди ты со стенами, — бубнил Виктор, сын. — Надо сначала документы найти. Мать вечно всё прячет. Где у неё «зеленка» на квартиру? Или выписка свежая? А сберкнижка? Она пенсию почти не тратила, там миллиона полтора должно быть.
Анна Петровна чуть приоткрыла один глаз. На тумбочке стоял стакан. Пустой. Во рту пересохло так, что язык казался наждачной бумагой. Она просила воды полчаса назад, когда «любимые родственники» только ворвались в квартиру, изображая вселенскую скорбь.
— Витя… — позвала она. Голос вышел хриплым, слабым. Стараться особо не пришлось — возраст и обида делали свое дело. — Витюша, воды…
В гостиной затихли.
— Слышал? — шепнула Люда. — Звала вроде.
— Да сейчас, — отмахнулся сын. — Полежит. Врач же сказал: возрастные изменения, слабость. Ей покой нужен, а не вода каждые пять минут. Так, давай в серванте посмотрим, там папка синяя была.
Анна Петровна горько усмехнулась в подушку. Врача она не вызывала. Она просто позвонила сыну вчера утром и сказала слабым голосом: «Сынок, что-то мне совсем худо. Ноги не держат, сердце давит. Приезжайте, наверное… прощаться будем».
Это была проверка. Жестокая, но необходимая. Последние три года сын появлялся раз в полгода — на день рождения и на Восьмое марта, чтобы съесть пирогов и пожаловаться на кредиты. Внучка Света не звонила вообще, только слала в Вотсапе бесплатные открытки с котятами.
Но стоило намекнуть на скорую кончину и освобождающуюся трешку в центре города, как они материализовались полным составом через три часа. Даже Свету притащили, которая сейчас сидела в кресле в углу спальни бабушки, не отрываясь от телефона, и громко чавкала жвачкой.
— Света, — попросила Анна Петровна, глядя на внучку. — Подай водички, деточка.
Света даже не подняла голову. Её большие пальцы летали по экрану смартфона с пулеметной скоростью. Она была в наушниках. Анна Петровна видела, как внучка записывает голосовое сообщение: «Да, прикинь, мы у бабки. Жесть тут воняет корвалолом. Родители уже хату делят, отец хочет ремонт мутить. Надеюсь, мне эта халупа достанется, я тут всё вынесу нафиг…»
В коридоре хлопнула входная дверь. Привезли доставку еды. Запахло пиццей пепперони и горячим тестом. Желудок Анны Петровны предательски заурчал — она с утра маковой росинки не брала, готовилась к спектаклю.
На кухне загремели тарелками. Слышался смех, звон бокалов — они привезли с собой вино. «Помянуть заранее решили», — поняла Анна Петровна.
Она попыталась сесть, но вовремя вспомнила роль и бессильно откинулась на подушки. Ей нужно было дослушать. Узнать их истинные планы.
Через десять минут в спальню заглянул Виктор. В руках у него был кусок пиццы, с которого капал жир.
— Мам, ты спишь? — спросил он с набитым ртом.
Анна Петровна не ответила.
— Спит, — сообщил он Люде, которая маячила за его спиной. — Ну и слава богу. Слушай, Люд, я тут подумал. Чего мы ждем? Она может так еще месяц лежать. Овощем. А нам за ипотеку платить нечем.
— И что ты предлагаешь? — деловито спросила невестка, заходя в комнату и бесцеремонно открывая шкаф с одеждой. Она начала перебирать платья Анны Петровны, брезгливо морщась. — Фу, моль одна.
— Есть вариант, — Виктор понизил голос, но в тишине комнаты каждое слово падало, как камень. — У меня знакомый в «Сосновом бору» работает. Это частный пансионат, за городом. Не люкс, конечно, но терпимо. Если мы её туда оформим как недееспособную… ну, договоримся с врачом, что у неё деменция прогрессирует… То квартиру можно будет сдавать уже через неделю. Или вообще продать по доверенности. Нотариус у меня свой есть, подпишет что надо.
Анна Петровна лежала, не дыша. Сердце, которое она использовала как предлог, теперь действительно заколотилось где-то в горле. Пансионат. Деменция. Свой нотариус. Они не просто хотели дождаться её смерти. Они хотели ускорить процесс, вышвырнув её из собственного дома, как старый диван, чтобы побыстрее добраться до денег.
— А это не опасно? — засомневалась Люда, вытаскивая из шкафа пальто с меховым воротником и примеряя его на себя перед зеркалом. — Вдруг она шум поднимет?
— Кто её слушать будет? — хмыкнул родной сын. — Ей почти восемьдесят. Скажем — выжила из ума, заговаривается. Завтра с утра позвоню, пусть машину присылают.
Анна Петровна крепко зажмурилась, чтобы не выдать слез. План был понятен. Сценарий написан. Остался только финальный акт.