Лето. Само это слово для нас, жителей страны с неласковой зимой, всегда наполнено ожиданием света, тепла, отпусков у реки, грибов и ягод в лесу. Кажется, в советской жизни, размеренной и предсказуемой, лето было одной из немногих гарантированных радостей. Но лето 1972-го года эту иллюзию жестоко сожгло. Оно вошло в историю метеонаблюдений как самая жестокая засуха XX века на территории нашей страны, но для миллионов людей, переживших его, оно осталось самым страшным временем — временем, когда воздух стал врагом, небо закрылось, а земля превратилась в тлеющий уголек. Его часто называют «неизвестной катастрофой», потому что о нем не снимали громких фильмов и редко писали большие книги, но след от него оказался глубоким и болезненным для всего народа.
Как это могло случиться в средней полосе России, не в пустыне? У катастрофы был двойной зачин. Сначала пришла зима 1971-1972 годов. Она выдалась странной и коварной: лютые морозы, до минус сорока, но при этом почти без снега. Земля, скованная холодом, не получила привычного толстого снежного одеяла, которое весной тает и насыщает почву влагой. Это была первая мина замедленного действия. Весна же, напротив, была ранней и стремительной, словно торопилась навстречу беде. Март и апрель оказались необычайно теплыми и сухими, быстро высушившими и без того обезвоженную, окаменевшую от мороза землю. Природа как будто готовила сцену для апокалипсиса, но никто не читал её знаков, или не хотел читать. Хотя некоторые ученые, например, астроном и метеоролог Анатолий Дьяков, предупреждали о грядущей засухе на основе наблюдений за Солнцем, их голоса остались неуслышанными. Время для превентивных мер было упущено.
И тогда на сцену вышел главный виновник — «блокирующий антициклон». Это звучит сложно, но его действие можно описать просто: представьте себе гигантскую, недвижимую стеклянную крышку, которую в начале июля накрыли над всей европейской частью страны, от западных границ до Урала. Под эту крышку перестали попадать влажные ветра с Атлантики, дождевые облака просто обходили этот регион стороной, разбиваясь о невидимый барьер. Последний по-настоящему заметный дождь прошёл в начале июля, а потом… потом начался ад. Антициклон стоял непоколебимо полтора месяца, превращая территорию в парниковый котёл. Солнце из источника жизни стало источником пытки. Оно висело в матово-белом, выцветшем небе, выжигая последние капли влаги.
Цифры, конечно, сухи, но они передают масштаб. В Поволжье и на Урале столбик термометра неделями показывал около 40 градусов. В Ивановской, Горьковской, Рязанской областях было не меньше. В Москве температура превышала 30-градусную отметку 26 раз за лето, а абсолютный максимум составил +34 градуса. Но дело было не только в температуре. Влажность воздуха падала до 20-25%, что характерно для пустыни. Воздух был сухим и колючим. А дождей за июль и август выпало всего около 20 миллиметров — это примерно стакан воды на квадратный метр при норме в разы больше. Для сравнения, в 1971 году за те же месяцы выпало более 200 мм осадков. Земля растрескалась, обнажая глубокие, голодные рты-трещины. Малые реки и ручьи обмелели или исчезли вовсе, крупные реки, такие как Ока и Волга, сильно понизили уровень, что затрудняло судоходство. Трава пожелтела и рассыпалась в пыль уже к середине июля. Но настоящий кошмар начался, когда эта пыль и высохшая, как порох, растительность загорелись.
Лесные пожары вспыхивали повсеместно, но особенно страшной была ситуация вокруг Москвы. Горели не только леса. Настоящей бедой стали торфяники — осушенные болота Подмосковья, где десятилетиями добывали топливо для электростанций. Торф тлеет изнутри, под землёй, на глубине до нескольких метров, его почти невозможно потушить водой, и он выделяет едкий, густой, удушливый дым, насыщенный угарным газом и вредными частицами. Именно этот смог стал главным, физически ощутимым воспоминанием о том лете для миллионов жителей столицы и области. Москва погрузилась в молочную, жгучую пелену. Видимость падала до ста метров, с одного берега Москвы-реки не было видно другого. Солнце превращалось в тусклое, кроваво-красное или грязно-оранжевое пятно в мареве, которое можно было спокойно наблюдать невооруженным глазом. Дышать на улице было нечем, едкий, сладковато-горький запах гари проникал сквозь щели в рамах даже в квартиры. Люди ходили с мокрыми марлевыми повязками, медики советовали не выходить без нужды из дома, особенно детям и пожилым. Из-за плотной дымовой завесы в городе установились странные, пустынные перепады температур: днём могло быть +35, а ночью температура падала ниже +10 градусов, потому что смог не выпускал дневное тепло.
Там же, в лесах и на торфяных полях, шла настоящая война. К тушению привлекли всё, что можно: профессиональных пожарных, милицию, сотни тысяч солдат, рабочих с ближайших заводов, колхозников и добровольцев. Общее число мобилизованных в пик борьбы достигало, по разным оценкам, 360 тысяч человек. Министр обороны СССР, маршал Андрей Гречко, почти на два месяца перебрался в подмосковную Шатру, ставшую эпицентром огненной бури, чтобы лично руководить операцией. Это была битва на истощение. Люди работали по 14-20 часов в сутки, без выходных. На очаги выливались десятки тысяч тонн воды ежедневно, для её подачи военные трубопроводчики развернули сотни километров полевых магистралей. Использовали землеройную технику, чтобы копать глубокие рвы и изолировать горящие участки. С самолетов пытались вызывать искусственный дождь, распыляя в облаках реагенты, но облаков-то почти не было. Доходило до отчаянных и абсурдных мер: по некоторым данным, горящий торф пытались заливать… бетоном, чтобы перекрыть доступ кислорода.
Но огонь оказался сильнее. Он пожирал всё на своём пути. Всего за десять дней июля сгорело больше леса, чем за предыдущее десятилетие. Сильный ветер-суховей 24 августа раздул пламя с новой силой, и оно стало распространяться со скоростью до 18 километров в час, сводя на нет все предыдущие усилия. Огонь не щадил никого. В одной только Московской области полностью сгорело 19 деревень. Погибли люди — официально более ста человек только в Подмосковье, но, вероятно, счет шёл на большее, учитывая масштаб трагедии и условия работы. Среди них был 18-летний механизатор из Рязанской области Анатолий Мерзлов, который 17 июля пытался спасти от огня трактор и урожай на пшеничном поле. Он получил страшные ожоги и через 13 дней умер в больнице. Его посмертно наградили орденом «Знак Почёта». Таких историй, известных и неизвестных, было множество. Спасатели гибли от угара, падали в тлеющие торфяные ямы, их накрывало огненным валом.
А что же власти и информация? Советское информационное пространство не было рассчитано на панику и обсуждение масштабов бедствий. Средства массовой информации освещали события скупо, без трагических подробностей и шокирующих фотографий. Акцент делался на героизме борцов с огнём, на мобилизации сил, на партийном руководстве. Официально причиной пожаров часто называли неосторожность туристов и отдыхающих, что отчасти было правдой, но лишь маленькой частью огромной картины. Однако скрыть катастрофу такого масштаба было невозможно — её видел и чувствовал на себе каждый житель центра страны. Народная молва и личный опыт были красноречивее любой газеты. По городу ползли слухи о десятках сгоревших деревень, о целых воинских частях, попавших в огненную ловушку. Эта тревожная, полушепотная информация создавала особую, гнетущую атмосферу недоверия к официальным сводкам.
Когда в конце августа антициклон наконец распался и пошли долгожданные, проливные дожди, облегчение было физическим. Люди выходили на улицы, подставляя лица чистым, холодным струям. Но очень скоро стало ясно, что бедствие имеет и другую, не менее грозную и долгосрочную сторону — экономическую. Урожай зерновых, овощей, кормовых культур на огромных площадях был уничтожен полностью или резко сократился. Страна, которая гордилась своими сельскохозяйственными достижениями и целинными подвигами, столкнулась с жестоким продовольственным дефицитом. Осенью 1972 года в магазинах многих городов и областей, пострадавших от засухи, начались перебои с хлебом, мукой, крупой, овощами. Чтобы не допустить голода и социального взрыва, советскому руководству пришлось пойти на беспрецедентный и крайне болезненный для имиджа шаг: срочно продать за границу 486 тонн золота из государственных запасов (почти треть годовой добычи в стране на тот момент) и на вырученные средства закупить миллионы тонн зерна у капиталистических стран, в основном у США и Канады. Это был тяжелейший удар по экономике и престижу сверхдержавы, один из первых тревожных звонков надвигающегося системного кризиса, который в итоге приведет к печально известному «зерновому импорту» как постоянной практике. Парадоксально, но у этой истории было и одно бытовое, почти курьёзное последствие: говорят, что именно после той невыносимой жары власти задумались о массовом производстве бытовых кондиционеров для населения. И в середине 1970-х в Баку действительно открыли первый такой завод, начав выпуск агрегатов «БакЭ».
Последствия той засухи были долгими. Лесному хозяйству был нанесен колоссальный ущерб, на восстановление некоторых массивов ушли десятилетия. Почвы обеднели. А в памяти людей остался глубокий психологический след — страх перед подобной погодой. Многие старожилы до сих пор, говоря о жарком лете, добавляют: «Конечно, до 72-го года далеко». Природа, опустошённая, начала медленно приходить в себя, преподнося удивительные сюрпризы. После похолодания и первых дождей на обгоревших деревьях кое-где неожиданно распустились цветы, будто пытаясь наверстаать упущенное. А грибы в подмосковных лесах, к изумлению всех, находили аж до декабря. Но это были лишь слабые отголоски того, что пережила земля.
Почему же именно это лето называют самым страшным? Не было войны, не было землетрясения или взрыва. Но была тихая, ползучая, всепроникающая катастрофа. Это был удар по самым основам жизни: по воздуху, которым дышишь, по воде, по хлебу на столе, по чувству безопасности в собственном доме. Это было испытание, которое длилось не день и не неделю, а долгие, изматывающие месяцы. И главное — ощущение безвыходности, потому что спрятаться от раскаленного воздуха и едкого дыма было практически негде. Это лето показало, насколько хрупким может быть привычный мир перед лицом разбушевавшейся стихии. Оно навсегда осталось в памяти целого поколения жгучим воспоминанием о том, каким беспощадным может быть небо и каким героическим — обычный человек с лопатой или шлангом в руках, вышедший на борьбу с огненной стихией. Это был урок смирения перед природой, урок, который, как показывают уже наши современные пожары и аномалии, человечество усваивает с большим трудом. Лето 1972 года стало рубежом, после которого иллюзия полного покорения стихии на просторах большой страны растаяла, как мираж в раскаленном воздухе того страшного июля.