Участие монархистов в белом движении было заметным, но не определяющим. Некоторые из них скрывали свои взгляды и даже готовы были воевать «под красным флагом Комуча», но другие запомнились «медвежьими услугами», что оказывались противникам большевиков.
Южная армия — один из самых курьёзных и одновременно самых мрачных эпизодов в истории белого движения.
Их ругали сами белые.
В мемуарах и исследованиях она всплывает регулярно, почти всегда в нелестном контексте: слишком показательный пример того, как идеологические фантомы и кадровая слепота могут разрушить даже перспективное формирование.
Возникшая на стыке интересов германской политики и амбиций нескольких ярких разнородных фигур — донского атамана П. Н. Краснова, державного гетмана П. П. Скоропадского, герцога Г. Н. Лейхтенбергского, авантюриста П. Р. Бермондт-Авалова — Южная армия изначально сочетала в себе всё то, что в Гражданской войне вело к провалу: слабую боеспособность, раздутый тыл, прогерманскую ориентацию, а главное — попытку насадить карикатурный «старый режим» в глубинке Воронежской губернии.
Для современников это всё было очевидно. Казачий словарь-справочник прямо называл Южную армию удобной для П. Н. Краснова «подручной и послушной организацией», а многочисленные бессудные расправы быстро вызвали у казаков отторжение и сделали её фактором разложения не только в тылу, но и в самой Донской армии. Получалось, что Южная армия не просто провалилась как проект — она подточила и собственную опору в лице донского казачества.
Вообще это удивительное дело: донские казаки жаловались на монархистов из Южной армии как на отпетых карателей. Которые своими действиями самих казаков будто бы отчасти развалили. Даже если делить эту информацию на три, все равно внушает: сами-то казаки тоже к «мужикам» относились не то чтоб тепло (отчасти перекладывая свои поступки на «южан-монархистов»).
Хотя стартовые условия были прекрасны.
И тем не менее стартовые условия выглядели отлично для прогерманских белых. Южную армию задумывали как часть большего плана — связки Северной и Южной армий, ориентированной на союз с Германией и поддержанной П. П. Скоропадским.
У неё были офицерские кадры — в том числе выходцы из элитных императорских полков, богатое финансирование, плотно населенная русская территория, а главное — благожелательная, организованная казачья зона. И... кадры в лице антибольшевистски настроенного воронежского крестьянства.
На фоне изматывающих переходов и непрестанных боев Первого Кубанского похода Добрармии это были почти идеальные условия для роста. Но решающим оказался не потенциал, а качество управления.
Первую и единственную пехотную дивизию Южной армии отдали под начало генерала В. В. Семёнова (не путать с другим Сёменовым, который забайкальский) — человека с дурной репутацией, изгнанного из дроздовцев.
Его административные методы и открытая монархическая позиция быстро стали раздражителем для населения и для собственных мобилизованных, что фиксировали и донские штабы, и офицерские дневники.
Монархисты и разочарование повстанцев.
О настроениях в Южной армии лучше всего рассказывают дневники генерала В. А. Замбржицкого, начальника штаба Северного фронта донских войск.
Осенью 1918 года он отмечал: армия «монархична», Семёнов преследует всех, кто не разделяет его взглядов, а население переносит неприязнь на казаков: «от большевиков освободили, но монархистов ведёте».
Мобилизованные крестьяне, по воспоминаниям добровольцев, не горели желанием воевать, но и красных не любили; однако пение «Боже, Царя храни», звучавшее в слободах, казалось им возвращением «старого режима» — ненужным и чуждым.
Добровольцы пели гимн во весь голос, а мобилизованные тянули слова вымученно, под хмурые взгляды мужиков. Старики иногда сочувствовали, но молодой люд открыто тяготился происходящим.
Хуже всего было отношение к фактически зеленым воронежским повстанцам со стороны «пришлых белых монархистов»: их грабили, жестко муштровали, искали «большевизм» (в среде тех, кто вообще-то перешел на сторону белых и частично успел повоевать против красных).
Белые грабят, красные грабят, куда крестьянину податься.
Для местных всё это выглядело так: их успели ограбить большевики (отступавшие красногвардейские отряды, иногда уголовного типа, иногда — из местных, случалось всякое), потом пришли немцы с казаками, за их спинами — офицеры и добровольцы, которые живут в крестьянских хатах, забирают лошадей, мобилизуют мужиков и требуют идти на войну.
Война стала для них чередой сменяющих друг друга властей. На этом фоне любое неосторожное действие белых, любое злоупотребление или идеологическое давление мгновенно рождало отторжение.
Так накопился заряд, который выстрелил в декабре 1918-го восстанием в селе Филиппенково — сначала двухсот, а затем двух тысяч вооружённых крестьян. Их подавлением занимались казаки, и это ещё сильнее ухудшило настроение в частях: «ничего не скроешь, всё передаётся как электрический ток», — писал Замбржицкий.
Тем временем Южная армия, несмотря на мнимую мощь, никак не могла выполнить свои прямые задачи. Дурное управление тыла вызывало озлобление у казачьих командиров; контрразведка, вместо того чтобы быть опорой, занималась вымогательствами и шантажом. Пьяные выходки, грабежи, унижения «псевдо-красных» и странные назначения начальства стали темой постоянных жалоб.
Пели, пели „Боже, Царя храни“ — и допелись до того, что все разбежались.
Добровольцы сами с горечью подводили итог: «Пели, пели „Боже, Царя храни“ — и допелись до того, что все разбежались».
Это очень показательная история, пример того, как белые (здесь — действительно с ярким монархически оттенком) толкали по сути противников большевиков... обратно к красным. Именно это в итоге произошло и с воронежцами, и с саратовцами из про-германских белых частей.
В итоге Южная армия оказалась примером того, как идеологический фанатизм, административная несостоятельность и отсутствие политического чутья могут разложить даже перспективное военное формирование (опустим детали с ориентацией и финансированием, в 1919-м все равно все перебежали к Антанте).
Офицеры получили в руки раздосадованных, напуганных мобилизованных, которые видели хоть какое-то представительство своих интересов у красных — в виде местных партизанских отрядов из их же земляков (на фоне разгула монархистов, немцев и казачков уже про своих прежних обидчиков стали забывать).
«Однако необходимые компоненты не сложились в цельную картину. Откровенно неудачное, а временами вопиющее высшее руководство погасило все антибольшевистские надежды крестьян...» (с) специалист по различным повстанческим движениям периода Гражданской А. В. Посадский. Белая власть, казаки и крестьяне на Юге России. Противостояние и сотрудничество. 1918—1919.
Судя по всему, господа монархисты чересчур увлеклись «выбиванием товарищеского духа» из зеленых повстанцев (для некоторых это стало финалом карьеры, так как при переходе к красным таких офицеров нередко убивали).
Неудивительно, что малейшая осечка приводила к переходам на сторону противника. Южная армия, созданная как инструмент борьбы с большевиками, в итоге стала фактором, скорее ослабившим разрозненное белое движение (в данном случае донско-казачье, но спасить их потом пришлось добровольцам) на одном из ключевых направлений.
Ну и в целом это ответ, частично, на вопрос о поражении белых: использовать народный «протестный потенциал» они в массе своей не умели, а зачастую — просто даже и не пытались, настраивая против себя вчерашних «бело-зеленых».
Если вдруг хотите поддержать автора донатом — сюда (по заявкам).
С вами вел беседу Темный историк, подписывайтесь на канал, нажимайте на «колокольчик», смотрите старые публикации (это очень важно для меня, правда) и вступайте в мое сообщество в соцсети Вконтакте, смотрите видео на You Tube или на моем RUTUBE канале. Недавно я завел телеграм-канал, тоже приглашаю всех!