Добрый день, дорогие друзья выпивариума. Сегодня мы нарушим табу. Мы покинем уютный кабинет, пропахший дубом и ферментированными соками, и ступим на зыбкую почву. Речь пойдет не о напитках, скрашивающих быт. Речь пойдет об одурманивающем — в его древнем, сакральном и тревожном смысле. О дыре в заборе реальности, за которой — чужие сны.
Мой гид, профессор Трезвый Иван Васильевич, обычно встречал меня размашистым жестом и раскатистым «А-а, путник!». Но сегодня, переступив порог его кабинета, я почувствовал иную атмосферу. Воздух был тих, наэлектризован не предвкушением, а почти физическим ощущением грани.
Иван Васильевич сидел, подперев голову рукой, и задумчиво водил пальцем по резной крышке старинного ларца из темного дерева.
— Присаживайтесь, коллега, — сказал он без обычной театральности. Его голос был глуховат. — Сегодня мы нарушим все наши светские договоренности. Мы не будем ничего пить. Более того, я буду настаивать, чтобы вы даже не помышляли повторять то, о чем услышите. Наш разговор — не инструкция, а предостережение. Карта неведомой земли, на которой вместо «здесь водятся драконы» написано «здесь пропадают души».
Он откинулся в кресле, и в его глазах вспыхнул знакомый огонек лектора, но на сей раз холодный, как полярное сияние.
— Алкоголь, при всей его разрушительной силе — дитя цивилизации. Он оброс ритуалами, от дионисийских до купеческих. Но то, о чем пойдет речь, древнее. Оно из мира духов. Оно не для того, чтобы забыться. Оно для того, чтобы увидеть. Что именно — ведают одни боги.
Корни в прапамяти
— История этих субстанций не пишется в летописях королевских погребов, — начал он, и его слова повисли в тишине. — Она записана в узорах на шаманских бубнах. Пока одни племена в Месопотамии ставили пиво на поток, другие в сибирской тайге или дебрях Амазонии вели тихий диалог с растительным царством, выведывая у него секреты иного зрения.
Он наклонился вперед, и его шепот стал еле слышным.
— Представьте не потребность в веселье, а ужасающую необходимость. Болезнь, смерть вождя, вопрос племени без ответа. И тогда шаман, проводник, вкушает пищу духов. Это была не забава, коллега. Это была опаснейшая работа с непредсказуемой «зарплатой».
Мухомор: Красный портал
Иван Васильевич щелкнул замком на ларце. Внутри, на бархате, лежал высушенный, будто лакированный, алый мухомор с белыми хлопьями.
Он взял гриб пинцетом, будто биологический образец, и поднес к свету. Алая кожица отсвечивала восковой, неестественной яркостью. «Красив, как дьявольская игрушка», — пробормотал он.
— Классика жанра. Amanita muscaria. Его действие — не псилоцибин, а мусцимол и иботеновая кислота (жесткий нейротоксин, в просторечии — «яд для мозга»). Приготовление — танец на краю отравления.
Профессор бережно положил гриб обратно.
— Традиционно его… употребляли опосредованно. Проводник съедал грибы, а его мочу потом пили другие. Зачем? При прохождении через организм яд превращается в более безопасный психоактивный агент. Примитивная биохимическая очистка.
Он захлопнул ларец с решительным стуком.
— Что чувствует «путешественник»? Это не эйфория. Это мощный транс: дезориентация, искажение звука, макропсия (кошмар, когда комната становится размером с собор, а чашка — с дом). А после — жесткое похмелье и разбитость на дни. Настойка на них — русская рулетка с природой. Мы ограничимся теорией.
Псилоцибе: Галлюцинации в рюмке
От Сибири мы мысленно перенеслись в горы Оахаки.
— А вот здесь, — профессор достал с полки фолиант с иллюстрациями грибов, — царство Psilocybe. Псилоцибин. Западный человек вырвал эти дары из контекста, превратил в товар. Изначально же — это «теонанакатль», «плоть богов» ацтеков.
Он вздохнул, проводя пальцем по странице.
— Настойка на спирту — варварская попытка «цивилизовать» дикий опыт. Но что получает искатель? Мощнейшее, неконтролируемое путешествие на 4–6 часов. Полное стирание границ эго. Панический ужас или вселенское блаженство — как повезет. Риск «плохого путешествия», оставляющего шрамы на психике. И все это — в формате рюмки. Профанация и рулетка в одном флаконе.
Ибога: Смерть и перерождение
И тут профессор встал. Он прошелся по кабинету, остановился у окна и долго смотрел в сумеречное небо. Затем обернулся. Его лицо было каменным.
— А теперь, коллега, забудьте всё.
Он сделал паузу,и казалось, в комнате похолодало.
—То, о чем я скажу дальше, не должно покидать стены этого кабинета. Никогда. Tabernanthe iboga. Центральная Африка. Ритуалы Бвити. Ибогаин.
Он подошел вплотную, и его взгляд был неотрывным.
— Это не «трип». Это армагеддон сознания. 24–36 часов, когда человек переживает буквально смерть и перерождение. Его «эго» дробится в прах. Поэтому ибогаин исследуют как средство от тяжелых зависимостей — он перезагружает систему. Но цена…
Профессор взял со стола стакан воды и медленно, словно для порядка в мыслях, сделал глоток.
— Чрезвычайная кардиотоксичность. Один неверный расчет — и вместо перерождения наступает смерть от остановки сердца. Это оружие, которое могут использовать только хранители традиции. Настойка ибоги — не напиток. Это приговор, который может быть помилованием.
В кабинете повисла гнетущая тишина. Казалось, даже книги замерли. Я не осмеливался пошевелиться.
Возвращение
Иван Васильевич тяжело вздохнул, вернулся к столу, открыл ящик и достал два хрустальных бокала и маленький графин с коньяком «Наполеон».
— Вот, — он налил по пальцу золотистой жидкости, и густой, теплый аромат немедленно заполнил пространство между нами. — А это — для нас. Чтобы смыть со рта привкус опасности и вернуть вкус реальности.
Мы чокнулись. Теплый, сложный вкус разлился по горлу, ощутимо земной и знакомый. И сквозь него ко мне постепенно начал пробиваться привычный уличный гул за окном, которого я не слышал последний час.
— Запоминайте раз и навсегда, — сказал профессор, глядя на играющий в бокале янтарь. — Мир одурманивающего — не для гурманов. Это территория шаманов, отчаявшихся больных и… глупцов, ступивших на тропу, с которой нет возврата.
— Так с чем же их пьют? — по старой памяти спросил я.
Профессор хмыкнул, и в его глазах вновь появилась привычная, уставшая ирония.
— С риском, коллега. С непомерным риском. И закусывают… собственной психикой. Что, согласитесь, крайне нерационально.
Он допил коньяк, и его лицо смягчилось.
— Лучше уж селедочкой с водочкой. Проверено веками и куда как безопаснее.
Вкус этого коньяка, конечно, не откроет вам врат в мир духов. Он откроет нечто иное — вкус покоя, вкус разговора с умным человеком, вкус этой, нашей реальности. Которая, если вдуматься, и есть самое большое и сложное чудо.
Он многозначительно посмотрел на ларец.
— На сегодня экскурсия окончена. Дверь в этот чулан мы закрываем, а ключ… — он сделал вид, что бросает невидимый ключ в графин, — выбрасываем. Некоторые знания не должны провоцировать. Они должны служить лишь пониманию, как дорогой может быть цена билета в один конец.
Ваш профессор Трезвый Иван Васильевич был непреклонен. И, знаете, впервые за все наши встречи я был с ним абсолютно согласен.
P.S. Ваш проводник в иные миры напитков (строго легальных и невероятно вкусных) — канал «Свиток семи дней»:
Подписывайтесь, чтобы не потерять ключ от этого кабинета! Лайки, комментарии и шаринги — это та самая «селедочка», которая делает наше трезвое плавание по волнам контента сытным и радостным. Давайте обсуждать, как взрослые и умные люди — за рюмкой коньяка и тарелкой знаний. Без мухоморов.