Запах запеченной утки с антоновскими яблоками и корицей густо плыл по первому этажу нашего таунхауса, смешиваясь с ароматом настоящей, живой пихты. Я поправила серебристую мишуру на ветке и отошла на шаг, любуясь результатом. Это был не просто Новый год. Это был наш триумф.
Три года мы с Андреем жили в режиме жесткой экономии. Мы отказывали себе в отпуске, я носила одно и то же пальто четыре сезона, мы брали подработки по выходным. Все ради того, чтобы выбраться из тесной съемной «двушки» и купить этот дом. Наш дом. И вот, наконец, мы здесь. Ипотека еще висела дамокловым мечом, но мы уже вошли в график досрочного погашения.
— Маш, ты видела, куда я дел коробку с фужерами? Теми, богемскими? — голос Андрея звучал с кухни. В нем слышалась та же детская радость, что переполняла и меня.
— В верхнем шкафчике, за сервизом! — крикнула я, поправляя перед зеркалом черное бархатное платье.
Я купила его неделю назад, потратив неприлично большую сумму. «Ты заслужила, Маша», — сказала я себе тогда. Я хотела быть королевой этого вечера. Мы ждали гостей: мою сестру Ольгу с её мужем и пару наших старых друзей, чету Скворцовых. Стол ломился от деликатесов, шампанское «Вдова Клико» — подарок партнеров Андрея — охлаждалось в ведерке. До боя курантов оставалось три часа.
Андрей вышел в гостиную, держа в руках натертые до блеска бокалы. Он замер, глядя на меня.
— Ты невероятная, — тихо сказал он. — Знаешь, иногда мне кажется, что я сплю. Дом, ты, этот вечер... Я боюсь проснуться.
Я подошла к нему и обняла, чувствуя запах его парфюма и крахмальной рубашки.
— Не бойся. Мы это построили сами. Никто у нас этого не отнимет.
Мы поцеловались, но идиллию разорвал резкий, требовательный звонок в дверь. Он прозвучал так неожиданно и громко в праздничной тишине, что мы оба вздрогнули.
— Кто это? — Андрей нахмурился, бросив взгляд на часы. — Олька писала, что они только выезжают. Скворцовы тоже опаздывают.
— Может, доставка цветов? Или соседи пришли познакомиться? — предположила я, хотя неприятный холодок уже пробежал по спине. У меня была странная интуиция на плохие новости.
Я пошла открывать, цокая каблуками по новому ламинату. Щелкнул замок, тяжелая дверь распахнулась, впуская в теплый дом клуб морозного пара и вихрь снежинок.
Улыбка, заготовленная для соседей, сползла с моего лица, сменившись маской ужаса.
На пороге стояла маленькая фигурка. Девочке было лет шесть, не больше. Она была одета совершенно не по погоде: тонкая розовая курточка, явно осенняя, из-под которой виднелась кофта с катышками. Вязаная шапка с помпоном сползла на глаза. Ноги были обуты в дешевые дутики, которые промокли насквозь. Девочка дрожала так сильно, что это было заметно даже в тусклом свете уличного фонаря. В посиневших руках она сжимала застиранного плюшевого зайца с оторванным ухом.
За её спиной, у наших ворот, рыкнул мотор. Я подняла глаза и увидела желтое такси. Задняя дверь захлопнулась, и машина резко, с пробуксовкой, рванула с места, оставляя на свежем снегу черные следы. Я успела заметить в окне такси женский профиль. Знакомый до тошноты профиль.
— Лена... — выдохнула я.
Девочка подняла на меня огромные, полные слез серые глаза.
— Тетя, а папа дома? — спросила она. Голос у неё был хриплый, простуженный.
Я оцепенела. Передо мной стояла Алина, дочь Андрея от первого брака. Та самая девочка, которую Лена, его бывшая жена, скрывала от нас четыре года. Лена устроила нам ад при разводе: суды, разделы имущества до последней вилки, запреты на встречи с отцом, требования гигантских алиментов, которые мы платили, скрипя зубами. Она использовала дочь как оружие, как способ выкачивать деньги и нервы. И вот теперь это оружие стояло на нашем пороге.
— Андрей! — закричала я, не узнавая своего голоса. — Андрей, быстро сюда!
Муж выбежал из гостиной, все еще с полотенцем в руках. Увидев девочку, он побледнел так, что стал сливаться с белыми стенами прихожей.
— Алина? — прошептал он. — Откуда... Где мама?
Он бросился к двери, выскочил на крыльцо в одних туфлях, оглядывая пустую улицу. Но такси уже скрылось за поворотом.
Андрей схватил дочь на руки, затаскивая её в тепло.
— Господи, ты же ледяная! Маша, закрывай дверь!
Девочка стояла посреди нашей идеальной прихожей, и с её ботинок на коврик натекала грязная лужа.
— Мама сказала, что теперь я буду жить здесь, — проговорила она, глядя в пол. — Она сказала отдать тебе это.
Дрожащей рукой она полезла в карман куртки и достала сложенный тетрадный листок.
Андрей, чьи руки тряслись так, что он не мог расстегнуть молнию на детской куртке, кивнул мне:
— Маша, возьми. Прочитай.
Я взяла записку. Бумага была дешевая, в клетку. Почерк Лены я узнала бы из тысячи — острый, нервный, с сильным нажимом.
«Ну что, Андрюша, с Новым годом! Вот тебе мой подарок. Ты же так хотел видеть дочь? Получай. Я выхожу замуж за Петера, мы улетаем сегодня в 23:00, сначала в Тайланд, потом в Германию на ПМЖ. Петеру чужие спиногрызы не нужны, он ясно дал это понять. Алина мешает моему счастью, а я, в отличие от тебя, заслужила право пожить для себя. Документы на отказ от прав и доверенность на тебя придут по почте, я все оформила у нотариуса за деньги. Не ищи меня, симку я выбросила. Если сдашь её в детдом — ты конченая мразь. Живи теперь с этим. Твоя бывшая».
— Что там? — Андрей стянул с Алины куртку и теперь растирал её ледяные ладошки, дыша на них.
Я молча протянула ему листок. Слова застряли в горле. В голове билась одна мысль: «Она её выбросила. Как котенка. Как старую вещь».
Андрей пробежал глазами по тексту. Я видела, как меняется его лицо: от недоумения к ужасу, а затем к звериной ярости. Желваки на скулах вздулись.
— Тварь... — прошипел он. — Какая же тварь...
Алина испуганно вжала голову в плечи.
— Папа, ты ругаешься? Мама говорила, что ты будешь ругаться и выгонишь меня...
Андрей дернулся, словно от удара током. Он опустился перед дочерью на колени, пытаясь изобразить улыбку, которая больше напоминала гримасу боли.
— Нет, маленькая, нет. Я не на тебя ругаюсь. Я... я просто удивлен. Я очень рад тебя видеть.
В дверь снова позвонили. На этот раз весело и настойчиво.
— Открывайте, совы! Мы принесли подарки! — раздался голос моей сестры Ольги.
Мы с Андреем переглянулись. В его глазах была паника.
— Маша, что делать? Гости...
— Впускай, — деревянным голосом сказала я. — Что нам теперь, баррикадироваться?
Следующие часы превратились в сюрреалистичный спектакль. Ольга и Скворцовы вошли шумной, нарядной толпой, с пакетами и шутками. И замерли, увидев на диване закутанную в плед бледную девочку с глазами загнанного зверька.
Пришлось врать. Сказать правду — что мать бросила ребенка ради любовника-иностранца — было слишком стыдно. Стыдно за саму ситуацию, за Андрея, который выбрал когда-то такую женщину.
— Форс-мажор у Лены, — объяснял Андрей, нервно наливая себе вина и проливая его на скатерть. — Срочная командировка, не с кем оставить. Позвонила в последний момент.
Гости кивали, но атмосфера была безнадежно испорчена. Ольга отвела меня на кухню якобы помочь с салатами.
— Маша, ты кого пытаешься обмануть? — шепотом спросила она. — У девочки вид, будто она из концлагеря сбежала. И у Андрея руки трясутся. Какая командировка 31 декабря?
Я не выдержала. Слезы, которые я сдерживала последний час, хлынули потоком.
— Она её бросила, Оля! Навсегда. Улетела с немцем. Написала отказную.
Сестра охнула, прижав руку ко рту.
— Господи... И что теперь?
— Не знаю! — почти выкрикнула я. — Мы только начали жить! Мы хотели поехать в Италию весной. Я хотела сменить работу. Мы не планировали детей еще года два! А теперь... вот. Готовый, травмированный, чужой ребенок.
Мы вернулись в гостиную. Алина сидела в углу, не прикасаясь к еде. Вдруг она закашлялась — тяжело, с надрывом. Звук был страшный, лающий.
Андрей тронул её лоб.
— Маша, у неё жар. Градусник есть?
Праздник свернулся сам собой. Куранты мы слушали в тишине, машинально чокнувшись бокалами. Алина к тому времени уже лежала в полубреду на нашем диване. Гости быстро засобирались домой, бормоча извинения.
Когда за последним гостем закрылась дверь, я почувствовала не облегчение, а страх. Мы остались одни. Я, Андрей и его дочь, которая горела в лихорадке. Я подошла к столу, взяла свой бокал с недопитым шампанским. Рука дрогнула. Бокал выскользнул, ударился об пол и разлетелся вдребезги.
Андрей вздрогнул.
— На счастье? — мрачно спросил он.
— На терпение, — ответила я, глядя на осколки. — Нам его понадобится очень много.
Первые дни января, когда вся страна доедала салаты и смотрела фильмы, для нас превратились в филиал ада. У Алины диагностировали двустороннюю пневмонию. Видимо, Лена не особо заботилась о здоровье дочери перед отъездом, а поездка в такси в осенней куртке добила ослабленный иммунитет.
Вместо романтических вечеров у камина нас ждали бесконечные ингаляции, уколы антибиотиков, смена мокрых от пота простыней и дежурства у постели. Мы положили Алину в нашей спальне, так как гостевая была прохладнее. Сами перебрались на диван в гостиной, но спать практически не удавалось.
Алина бредила. В жару она звала маму. Она плакала и просила не отдавать её «злой тете» (то есть мне).
— Мамочка, я не буду мешать, я буду тихо сидеть, возьми меня с собой! — кричала она ночью, и эти крики резали меня без ножа.
Андрей изменился. Из уверенного в себе, спокойного мужчины он превратился в дерганного, испуганного невротика. Он чувствовал вину. Огромную, всепоглощающую вину перед дочерью за то, что «проглядел», что позволил бывшей жене довести ребенка до такого состояния. И эта вина искала выход. К сожалению, выходом стала я.
— Ты почему не дала ей воды час назад? — шипел он на меня утром четвертого дня. — У неё губы пересохли!
— Я спала, Андрей! Я спала первый раз за двое суток! — огрызалась я. — Ты сидел рядом с ней, почему ты не дал?
— Потому что я ходил в аптеку! Тебе сложно было проследить? Это же ребенок!
— Это твой ребенок! — вырвалось у меня.
Он посмотрел на меня так, словно я ударила его. В этом взгляде было разочарование. Мол, я думал, ты добрая, а ты...
Напряжение росло с каждым часом. Я старалась. Честно. Я варила куриные бульоны, хотя ненавижу запах вареной курицы. Я читала ей сказки, когда ей становилось чуть легче. Но я не чувствовала любви. Я чувствовала жалость, брезгливость (когда её тошнило от лекарств) и чудовищную усталость. А еще — обиду. Обиду на то, что моя жизнь была захвачена без объявления войны.
Пик наступил на Рождество, 7 января. Алине стало лучше, температура спала, и у неё появился аппетит. А вместе с ним — капризы.
Я принесла ей тарелку каши в постель.
— Я не буду это! — заявила она, отворачиваясь. — Мама готовит вкуснее! У тебя гадкая каша!
— Алина, мама далеко, ешь, что дают, — устало сказала я, пытаясь накормить её с ложки.
Она дернулась и со всей силы ударила по моей руке. Тарелка перевернулась. Горячая манная каша жирным пятном расплылась по моему любимому шелковому покрывалу и попала мне на ноги.
Я вскрикнула от боли и неожиданности.
— Ты что творишь, маленькая дрянь?! — закричала я, вскакивая и отряхиваясь.
В дверях появился Андрей. Он увидел перевернутую тарелку, плачущую дочь и мое перекошенное от злости лицо.
— Не смей орать на неё! — заорал он в ответ, подлетая к кровати. — Она болеет! Она ребенок! Как у тебя язык поворачивается?
— А как у неё поворачивается?! — меня трясло. — Я ношусь с ней неделю, как проклятая! Я убираю за ней дерьмо и рвоту! И вместо благодарности я получаю истерики и оскорбления! Я устала, Андрей! Я не нанималась в няньки! Где твоя хваленая мама? Почему она не приедет помочь? Ах да, ей внучка не нужна! А мне, значит, нужна?
— Замолчи! — рявкнул Андрей. — Моя мать тут ни при чем. Это наш крест. Если ты не способна на сострадание, если для тебя ковер важнее ребенка...
— Да, важнее! — крикнула я, зная, что говорю ужасные вещи, но не в силах остановиться. — Потому что ковер я выбирала и покупала! А этого ребенка мне подкинули как кукушонка! Твоя бывшая сейчас греет задницу на пляже, а я тут гроблю свою молодость!
В комнате повисла тишина. Алина затихла, глядя на нас широко раскрытыми глазами. Андрей выпрямился. Его лицо стало ледяным.
— Ты сейчас показала свое истинное лицо, Маша. Я думал, мы семья. А ты... ты просто эгоистка.
Он указал на дверь.
— Если тебе так тяжело — уходи. Никто тебя не держит. Я сам справлюсь с дочерью.
Слова ударили под дых. «Уходи». Из моего дома. Из нашей жизни.
— Отлично, — прошептала я. — Просто отлично.
Я вылетела из спальни. Схватила сумку, ключи от машины, набросила пуховик прямо на домашний костюм.
— Маша! — крикнул Андрей мне вслед, но в его голосе уже слышалось сомнение.
Я не обернулась. Хлопнула входной дверью так, что задрожали стены, села в машину и дала по газам.
Я ехала сквозь ночной город, не разбирая дороги. Слезы застилали глаза, превращая огни фонарей в размытые полосы. Внутри все кипело от негодования. Как он мог? Выгнать меня? Из-за каприза чужого ребенка? После всего, что я для них сделала?
«Эгоистка». Это слово пульсировало в висках. Разве хотеть спокойной жизни — это эгоизм? Разве не эгоизм — сваливать свои проблемы на другого человека?
Я припарковалась на набережной, где было пустынно и ветрено. Заглушила мотор. В машине стало тихо и холодно.
Я просидела там час. Может, два. Телефон разрывался от звонков. Звонила сестра, звонила мама, десяток пропущенных от Андрея. Я смотрела на темную воду реки, покрытую льдом.
Постепенно ярость утихала, уступая место тягучей пустоте. Я начала прокручивать в голове последние дни. Не свои обиды, а то, что происходило на самом деле.
Я вспомнила глаза Алины, когда она стояла на пороге. В них не было наглости. В них был животный страх. Она знала, что мама её бросила. Она слышала наши скандалы. Она чувствовала, что я её не люблю.
«Мама готовит вкуснее». Это была не попытка меня обидеть. Это была отчаянная попытка ребенка уцепиться за образ матери, которая её предала. Защитная реакция. Она провоцировала меня, чтобы подтвердить свою теорию: «Я плохая, я никому не нужна, меня все равно выгонят».
А Андрей? Он был в аду. Его предали дважды: бывшая жена, бросившая ребенка, и ситуация, которая рушила его новую семью. Он защищал слабого. Разве я полюбила бы его, если бы он сказал: «Да, Маша, ты права, давай сдадим её в интернат, чтобы не пачкать покрывало»? Нет. Я полюбила его за то, что он надежный. За то, что он Мужчина.
И сейчас я поступала точно так же, как Лена. Я сбежала, когда стало трудно. Я бросила их.
Телефон звякнул снова. Сообщение от Андрея.
«Маша. У неё опять 39. Она плачет и зовет тебя. Не меня, а тебя. Она думает, что ты ушла из-за того, что она разбила тарелку. Она просит передать, что больше не будет есть, только бы ты вернулась. Пожалуйста. Я не справляюсь. Прости меня».
Я закрыла глаза. Представила эту картину: огромный пустой дом, мечущийся мужчина и маленькая девочка, которая решила, что её выгнали и вторую маму, потому что она «плохая».
Какой к черту эгоизм? Это была проверка. Самая страшная проверка нашего брака. И я её почти провалила.
Я завела машину. Разворот через двойную сплошную — плевать.
Когда я вошла в дом, было тихо. Свет горел только в спальне ночником. Я поднялась по лестнице, стараясь не шуметь.
Андрей сидел на полу у кровати, уронив голову на руки. Он спал, сидя в неудобной позе. Алина не спала. Она лежала, сжавшись в комок, и смотрела на дверь.
Увидев меня, она вздрогнула и вжалась в подушку, словно ожидая удара.
Я молча сняла пуховик, прошла к кровати и села рядом. Андрей встрепенулся, поднял на меня красные, воспаленные глаза. Он хотел что-то сказать, но я приложила палец к губам.
Я посмотрела на Алину.
— Ты не виновата, — тихо сказала я. — Слышишь? Тарелка — это просто тарелка. Покрывало можно постирать. Я уехала не из-за тебя. Я уехала, потому что я дура.
Губы девочки задрожали.
— Ты не вернешь меня маме?
— Нет, — твердо сказала я. — Мама... у мамы сейчас другие дела. Ты будешь жить с нами. Долго. Всегда, если захочешь.
— Но я же капризная, — прошептала она. — И каша была невкусная.
Я невольно улыбнулась.
— Каша была и правда так себе. Я не очень умею варить манку. Научишь меня, как надо? Или давай просто закажем пиццу, когда ты поправишься?
— С ананасами? — спросила она робко.
— Хоть с гвоздями, — ответила я и погладила её по горячей голове. — Прости меня, Алина. Я постараюсь стать лучше.
Девочка помолчала, изучая мое лицо, а потом достала из-под одеяла свою ладошку и протянула мне мизинец.
— Мирись-мирись и больше не дерись?
У меня защипало в глазах. Я протянула свой мизинец и сцепила его с её крошечным пальчиком.
— Клянусь.
Андрей, наблюдавший за нами, издал странный звук, похожий на всхлип, и уткнулся лбом в мое плечо. Я обняла его одной рукой, продолжая держать руку Алины другой.
В эту ночь кризис болезни миновал. Температура спала под утро. Мы уснули все втроем на одной большой кровати. Я посередине, Андрей справа, Алина слева, закинув на меня ногу.
Прошло три месяца. Было непросто. Были еще истерики, были визиты к психологу, были сложности с оформлением документов и лишение Лены родительских прав (она даже не явилась в суд). Но мы справились.
В один из мартовских вечеров я вернулась с работы. Дома пахло чем-то горелым. На кухне Андрей и Алина, перемазанные мукой, пытались печь блины.
— Маша! — радостно закричала Алина, увидев меня. — Мы тебе сюрприз готовим! Только папа все сжег!
Она подбежала ко мне и обняла за ноги.
— Привет, мам! Ой... — она осеклась и испуганно посмотрела на меня. — Можно я буду так звать? Или еще рано?
Я присела перед ней, вытирая муку с её носа. Сердце пропустило удар, а потом забилось ровно и сильно.
— Не рано, — улыбнулась я. — В самый раз.
Я посмотрела на Андрея. Он стоял у плиты с нелепой лопаткой в руках и улыбался — устало, но счастливо. Той самой улыбкой, которой мне так не хватало. Наш идеальный Новый год не удался. Но вместо него мы получили нечто большее — настоящую, несовершенную, но живую семью. И это стоило всех разбитых бокалов мира.
