Тихий вечер пятницы заканчивался. В квартире пахло ванилью и детским шампунем. Алина, укачивая на руках двухлетнюю Катю, медленно ходила по гостиной. Девочка, наконец, закрыла глаза, её дыхание стало ровным и глубоким. Ещё минута — и можно будет переложить её в кроватку, сесть с чашкой чая и погрузиться в тишину.
Тишину разорвал резкий, настойчивый звонок в дверь. Алина вздрогнула, Катя нахмурилась во сне. Кто в девять вечера? Максим сказал, что задерживается на работе. Опять, в третий раз на этой неделе.
Звонок повторился, более требовательно. Боясь разбудить дочь, Алина, прижимая её к плечу, подошла к двери и заглянула в глазок. На площадке, отставив одну ногу в дорогой полусапожек, стояла её свекровь, Галина Петровна. Лицо было привычно поджато, а в руках она держала… большую складную коробку из-под обуви. Пустую.
Сердце Алины неприятно сжалось. Это не предвещало ничего хорошего. Она открыла дверь, стараясь говорить тихо.
— Галина Петровна? Что случилось? Максима нет дома.
— Я не к Максиму, — отрезала свекровь, не здороваясь, и буквально вплыла в прихожую, смотря на всё свысока, будто впервые здесь. — Я к тебе. Нужно поговорить. Серьёзно.
Она прошла в гостиную, поставила коробку на диван и, наконец, обернулась к Алине, которая неловко прикрывала спящую дочь.
— Положи ребёнка. Месишь её на руках, избалуешь совсем.
Алина, стиснув зубы, молча прошла в детскую, уложила Катю, накрыла одеялом и вернулась. Она чувствовала, как по спине бегут мурашки от холодного, деловитого спокойствия свекрови.
— Садись, — сказала Галина Петровна, как хозяйка. Сама она осталась стоять, опираясь на спинку кресла. — Дело в том, что жизнь идёт вперёд. Максим — мужчина в расцвете сил, а ты… — её взгляд скользнул по просторной футболке Алины и её волосам, собранным в небрежный хвост, — ты погрязла в этом материнстве и домашнем быту. Он перерос тебя.
Алина почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Что вы хотите сказать, Галина Петровна?
— Говорю прямо. Мой сын нашёл себе женщину. Достойную. С положением, с деньгами. Валерия — так её зовут. Она может дать ему тот толчок, который ему нужен для карьеры. Они всё обсудили и решили начать новую жизнь. Здесь. В этой квартире.
— Здесь? — Алина не поверила своим ушам. — В нашей квартире?
— Именно. Поэтому ты должна освободить её. Им нужен чистый старт, без чужих вещей и… воспоминаний. Тебе же с ребёнком не составит труда переехать. У твоих родителей ведь есть та двушка в старом районе? Поживёте там. Максим, конечно, будет помогать деньгами, в рамках разумного.
Слова сыпались, как удары топора. Алина прислонилась к косяку, чтобы не упасть.
— Максим… Максим об этом знает?
— Ещё бы! Это было его решение. Он просто мягкотелый, не может тебе такое сказать прямо. Попросил меня. Так что у тебя есть неделя. Максимум. Вот, — свекровь кивнула на коробку, — я даже коробку принесла. Начинай упаковывать свои и ребёнка вещи. Крупногабаритное, что не влезет к твоим родителям, можно оставить, мы потом решим, что выбросить.
В голове у Алины стоял оглушительный гул. Всё рушилось. Её дом, её семья, безопасность Кати.
— Вы с ума сошли, — вырвалось у неё шёпотом. — Это наша с ним квартира. Наша общая. Мы её вместе выбирали, здесь всё наше…
— Твоё «всё» — это старый диван и куча игрушек, — презрительно фыркнула Галина Петровна. — Квартира в ипотеку. А платит-то за неё кто? Мой сын. Его деньги, его вклад. Так что не надо тут про «общее». Ты семь месяцев как не работаешь, сидишь на его шее.
Ярость, острая и спасительная, наконец прорвала ледяной шок.
— Я нахожусь в отпуске по уходу за ребёнком, за ВАШЕЙ внучкой! А ипотека платится из нашего общего бюджета! И первоначальный взнос давали мои родители!
Галина Петровна махнула рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи.
— Что-то я не видела твоей зарплаты в этом «бюджете». А насчёт взноса — какие доказательства? Расписка есть? Нет? Вот и всё. Так что хватит спорить. Неделя. Не заставляй нас принимать более жёсткие меры.
Она взяла свою дорогую сумку и направилась к выходу. На пороге обернулась.
— И сделай что-нибудь с собой, Алина. Хоть приведи в порядок. А то как ты нового мужа искать будешь в таком виде?
Дверь закрылась. Алина стояла посреди гостиной, глядя на ту самую пустую коробку. Она дрожала. От ужаса, от унижения, от бешенства. Она подошла к телефону, пальцы дрожали, когда она набирала номер мужа.
Он ответил не сразу. На фоне слышалась приглушённая музыка, смех.
— Алло? Аля, что-то случилось?
— Твоя мама только что была здесь, — голос Алины звучал хрипло и неестественно ровно. — Она приказала мне в недельный срок освободить квартиру для тебя и какой-то Валерии. Это правда?
Молчание. Затянувшееся. Потом кашель.
— Аля, не нужно драматизировать. Мама просто… немного прямолинейна. Но дело в том, что… нам с тобой действительно нужно поговорить о будущем. Валерия — серьёзный человек. Она может многое мне дать. А мы с тобой… мы стали чужими. Тебе же лучше с Катей у родителей, там помощь. А здесь… здесь всё будет по-новому.
— По-новому? В нашем доме? Ты хочешь выставить на улицу меня и свою дочь?
— Я не выставляю! — в голосе Максима послышалась раздражённая нотка. — Я предлагаю цивилизованное решение. Мама всё объяснила. Это для нас всех лучше. Не усложняй.
Он положил трубку.
Алина опустилась на пол рядом с коробкой. В ушах звенело. «Цивилизованное решение». «Неделя». «Освободи квартиру».
Она обхватила руками колени и закрыла глаза, пытаясь заглушить панику. А потом её взгляд упал на дверцу старого книжного шкафа в нише. Туда, где лежали все важные документы в больших синих конвертах.
Сердце заколотилось чаще, уже не только от страха. От проблеска мысли. Она встала, подошла к шкафу, открыла его. Пахло бумагой и старым деревом. Она достала толстую папку с надписью «КВАРТИРА».
Присядь, Алина, — сказала она себе вслух. — Включи голову. Ты же юрист. Пусть и в декрете.
Она развязала тесёмки папки. Первым делом нужно было найти тот самый документ. Доказательство, которое только что высмеяла свекровь. Она лихорадочно перебирала бумаги. Договор купли-продажи, ипотечный договор… И вот он, обычный тетрадный листок в линейку, аккуратно сложенный вчетверо. Она развернула его.
Рукописный текст, знакомый почерк Максима: «Я, Максим Сергеевич Игнатов, получил от Василия Петровича и Галины Семёновны Кораблёвых, родителей моей жены Алины, сумму в размере 800 000 (восемьсот тысяч) рублей в качестве денежной помощи для внесения первоначального взноса по ипотечному кредиту на квартиру по адресу…»
Ниже стояла дата и подпись Максима. Расписка. Составленная её рукой, по всем правилам. Она её берегла, как зеницу ока.
Алина прижала листок к груди. Воздух снова наполнил лёгкие. Паника отступила, уступая место другому чувству — холодной, сосредоточенной решимости.
— Нет, Галина Петровна, — тихо прошептала она в пустую квартиру. — Это вы ошиблись. Моя неделя только начинается. И собирать вещи в вашу коробку я не буду.
Она взяла телефон и нашла в контактах номер подруги, которая работала в её бышей юридической фирме.
— Анна, — сказала она, услышав на том конце сонное «Алло?». — Это Алина. Мне срочно нужна твоя помощь. У меня война.
Гул в ушах не стихал, но теперь его ритм задавало ровное, настойчивое сердцебиение. Алина сидела на полу, спиной к книжному шкафу, и сжимала в руке телефон. Два коротких гудка — и в трубке раздался сонный, но встревоженный голос.
— Алё? Алин, что случилось? Ты плачешь?
Голос подруги, Анны, был тем якорем, за который можно было ухватиться. Анна работала старшим юристом в той самой фирме, где они познакомились. Она не была матерью, но всегда честно восхищалась Алиной и часто говорила: «Ты свой самый сложный кейс в декрете ведёшь».
— Я не плачу, — Алина вытерла ладонью щёку и удивилась, обнаружив её сухой. Слёзы, видимо, застыли где-то внутри, превратившись в холодный ком. — У меня война, Ань. Полномасштабная. Максим и его мать хотят выставить меня и Катю из квартиры. Уже коробку для вещей принесли. Срок — неделя.
— Ты чего?! — на том конце провода послышался шорох, будто Анна резко села в кровати. — Как выставить? На каком основании? Он что, ипотеку один платит?
— Так они и считают. А свекровь заявила, что никаких доказательств по первоначальному взносу от моих родителей нет. Мол, всё — деньги Максима.
— А расписка? — сразу спросила Анна. Её голос стал собранным, деловым. — Ты же рассказывала, что заставила его написать.
— Нашла. Прямо сейчас держу в руках.
— Слава богу. Слушай меня внимательно, Алина. Ты сейчас не просто обиженная жена. Ты юрист, который ведёт дело клиента. А клиент — это ты и твоя дочь. Первое и самое главное: никуда не выезжай. Ни на день, ни на ночь. Твоё фактическое проживание здесь — огромный плюс. Если уедешь к родителям «пожить», они могут трактовать это как добровольное оставление жилплощади. Ты поняла?
— Поняла. Никуда не уезжаю.
— Второе. Завтра же, с утра, идёшь в банк, где у вас ипотека. Пишешь заявление о том, что являесь созаёмщиком по договору и просишь уведомлять тебя о любых действиях по счёту, особенно о досрочном погашении. Максим может попытаться закрыть долг деньгами своей новой пассии, чтобы вывести тебя из числа владельцев. Этого допустить нельзя.
Алина кивала, хотя Анна этого не видела. Она мысленно повторяла каждый пункт.
— Третье. Начинай собирать всё. Расписку, выписки по общему счёту, куда ты переводила свои деньги с декретных, квитанции на оплату садика, кружков, всё, что доказывает твой вклад в общий бюджет и жизнь семьи. Скриншоты звонков, если остались. Пока он ещё не сменил пароли, сделай выписки по его картам за последний год. Общие траты видны будут.
— А если он уже сменил?
— Тогда это будет дополнительным аргументом о сокрытии доходов. Но это позже. Сейчас — сбор базы. И последнее, самое неприятное.
Анна замолчала на секунду, вздыхая.
— Ты должна быть готова, что они придут. Всей командой. С этой… Валерией. Чтобы оказать давление. Они рассчитывают, что ты сломаешься, испугаешься, уступишь. Не дай им этого. Включай диктофон на телефоне при любой встрече. Запиши разговор со свекровью, если сможешь её вызвать на повторный диалог. Но лучше — просто будь готова к визиту.
— Я их ненавижу, — тихо, но чётко сказала Алина. — Я ненавижу его за эту трусость и её — за наглость.
— Прекрасно. Ненависть — отличное топливо. Но в суде пригодится холодная голова. Держи её включённой. Как ощущения? Есть план?
— Есть, — Алина почувствовала, как по телу разливается странная, бодрящая уверенность. Она встала с пола, всё ещё сжимая в одной руке расписку, а в другой — телефон. — Завтра — банк. Параллельно — начинаю собирать документы. Я… я позвоню маме. Предупредить их. Они будут в шоке.
— Поддержи родителей. И помни, ты не одна. Я всегда на связи, днём и ночью. Как с Катей?
Алина обернулась к приоткрытой двери детской. Оттуда доносилось ровное, спокойное дыхание.
— Спит. Не знает, что папа… что её папа решил, что мы ему не нужны.
Голос её дрогнул, впервые за весь разговор.
— Держись, — мягко сказала Анна. — Ты держись ради неё. Она всё равно будет любить его, это нормально. Но ей нужна крыша над головой и мама в здравом уме. Так что соберись. Действуй.
Они закончили разговор. Тишина в квартире снова обрушилась на Алину, но теперь она была не враждебной, а рабочей. Она подошла к коробке, которую оставила Галина Петровна. Пластиковая, складная, с надписью известного бренда. Символ того, как легко они собирались выбросить её жизнь.
Она взяла коробку, отнесла на балкон и поставила в самый дальний, пыльный угол. «Пригодится», — подумала она с горькой иронией. — «Но не для моих вещей».
Потом она вернулась в гостиную, села за стол и открыла папку с документами. Рука сама потянулась к блокноту. Она вывела сверху: «ПЛАН. Квартира. Защита прав Кати и моих».
Она писала почти до полуночи. Составляла списки, вспоминала даты, номера счетов. Иногда она замирала, прислушиваясь к скрипу лифта или шагам на лестничной площадке — не идёт ли Максим? Но он не пришёл.
Перед сном она зашла в детскую. Катя спала, прижав к щеке потрёпанного плюшевого зайца, подаренного бабушкой Галиной на первый день рождения. Алина аккуратно поправила одеяло. Она смотрела на это маленькое, беззащитное лицо и чувствовала, как та самая холодная решимость закаляется, превращаясь в стальную.
— Всё будет хорошо, — прошептала она, целуя дочь в макушку. — Мама всё уладит. У нас есть дом. И мы его никому не отдадим.
Утром, проводив Катю в садик (она договорилась с подругой по площадке о раннем завозе), Алина направилась в банк. Она была одета в строгие брюки и пиджак, который не надевала со времён работы. В сумке лежала папка с документами и диктофон в телефоне, переведённый в режим записи.
Очередь, стойка, усталое лицо сотрудницы.
— Я хочу написать заявление, как созаёмщик по ипотечному договору, — чётко произнесла Алина, протягивая паспорт и договор. — Прошу уведомлять меня обо всех операциях, особенно о возможном досрочном погашении. И прошу предоставить мне полную выписку по счёту с момента его открытия.
Сотрудница кивнула, забрала документы. Минут через десять она вернулась, скользнув на Алину чуть более заинтересованным взглядом.
— Вам повезло, — тихо сказала она, оформляя бумаги. — Вчера был запрос от второго созаёмщика, вашего мужа, о процедуре полного досрочного погашения. Но без вашего соглашения, как совместно обязанного лица, это невозможно. Мы его предупредили.
Ледяная волна прокатилась по спине Алины. Они уже начали. Неделя — это было не просто требование. Это был срок, за который они хотели успеть всё провернуть.
— Спасибо, что предупредили меня, — ровно ответила Алина, подписывая заявление. — Прошу в дальнейшем все запросы координировать со мной.
Выйдя из банка на холодный, но солнечный воздух, она сделала глубокий вдох. Первый бой был выигран чисто технически. Но она понимала — настоящая война будет происходить не в банковских офисах. Она будет здесь, в стенах того, что ещё недавно было её домом. И противники уже двигались с другой стороны.
Она достала телефон и набрала номер родителей. Нужно было предупредить их, пока Галина Петровна не сделала это первой, представив всё в выгодном для себя свете.
— Мам, — сказала Алина, услышав родной голос. — У нас большие проблемы. Мне нужна твоя помощь. И папина. Но сначала я должна всё тебе рассказать…
Пока она говорила, глядя на суету улицы, в её голове созревало решение. Она не будет ждать их визита. Она подготовит поле боя. Вечером, после садика, она с Катей заедет в большой магазин. Купит новые замки для двери. На всякий случай.
Дом должен быть крепостью. Её крепостью.
Неделя, отведённая Галиной Петровной, истекла ровно в восемь утра в пятницу. Алина встретила этот час, стоя у окна с чашкой остывшего кофе. Она провела эти семь дней в состоянии сосредоточенной лихорадки. Документы были собраны в идеальном порядке и продублированы на флешку, которую она отдала на хранение родителям. Новые замки, простые, но надёжные, уже красовались на входной двери, а ключи от старых лежали в ящике стола — на случай, если Максим попросит свои вещи. Катя, слава богу, почти не чувствовала напряжения; её мир по-прежнему состоял из садика, мультиков и маминых объятий перед сном.
Тишина была самым пугающим. После того первого разговора Максим не звонил. Не писал. Не приходил. Молчание было тактикой, и Алина это понимала. Они ждали, когда она, измотанная неопределённостью, сама сорвётся, наберёт его номер, начнёт умолять или скандалить. Она не делала ни того, ни другого.
Но давление находило другие пути.
В среду вечером раздался звонок от тёти Максима, Ирины, женщины добродушной, но легко внушаемой.
— Алиночка, родная, как ты? Как Катюшка? — в голосе звучала неестественная, сладковатая жалость.
—Всё нормально, тётя Ира. Живём.
—Слушай, я тут с Галей разговаривала… Она, конечно, горячая, прямолинейная, но сердце у неё болит за сына. И за тебя, между прочим, тоже. Она говорит, ты совсем на нервах, квартиру не отдаёшь, Максима к ребёнку не пускаешь… Может, правда, стоит уступить? Чтобы скандала не было? Максим же отец, он поможет. А с жильём как-нибудь устроишься. Молодая ещё.
Алина сжала телефон так, что костяшки побелели.
— Тётя Ира, кто вам сказал, что я не пускаю Максима к дочери? Он сам ни разу не позвонил и не спросил о ней. И квартиру я не отдаю, потому что она на половину моя. По закону. Я никуда не собираюсь «устраиваться». Это мой дом.
—Ну, закон законом, а люди ведь осудят… — вздохнула Ирина. — Все подумают, что ты алчная. Лучше по-хорошему.
—Пусть думают, что хотят. А по-хорошему — это когда не выставляют жену с маленьким ребёнком на улицу, принося коробки для вещей. Извините, мне нужно к Кате.
Она положила трубку, понимая, что это только начало. Галина Петровна запускала механизм общественного порицания, рассчитывая на старую, как мир, схему: «все скажут — она сама виновата». В четверг пришло сообщение в общий чат семьи мужа в мессенджере, откуда Алину, видимо, забыли исключить. Свекровь с пафосом писала о «сыне, который нашёл своё счастье после лет в несчастливом браке» и о «невестке, которая, вместо того чтобы отпустить с миром, хочет оторвать кусок и лишить отца ребёнка». Сообщения сыпались одно за другим: «Какой кошмар!», «Держись, Макс!», «Некоторые женщины только и думают о деньгах». Алина не стала ничего писать в ответ. Она просто сделала скриншоты. Каждый. Это были доказательства.
А сейчас, в утро «дедлайна», она ждала. Ждала штурма. Но всё было тихо. Слишком тихо.
Она отвела Катю в сад, вернулась, села за стол с бумагами. Нужно было составить черновой вариант искового заявления. Рука сама выводила строки: «Истец: Игнатова Алина Васильевна. Ответчик: Игнатов Максим Сергеевич. Требования: раздел совместно нажитого имущества, а именно квартиры по адресу… определение порядка общения с несовершеннолетней дочерью…»
Внезапно её отвлёк звук подъезжающего к подъезду автомобиля. Не обычная иномарка, а что-то с низким, басистым урчанием двигателя. Алина подошла к окну, осторожно раздвинула штору. У подъезда, занимая два места, стоял большой чёрный внедорожник. Из него вышла Галина Петровна, затем Максим — он выглядел невыспавшимся и напряжённым. И наконец, из пассажирского кресла появилась женщина. Высокая, в идеально сидящем пальто цвета верблюжьей шерсти, с гладкой каштановой волной волос. Она что-то сказала Максиму, и тот кивнул, подобострастно. Валерия.
Они исчезли в подъезде. Алина отшатнулась от окна. Сердце забилось где-то в горле. Они пришли. Всей командой. Не просто для разговора — для демонстрации силы. Она посмотрела на телефон. Диктофон. Включить. Она судорожно нажала кнопку и положила аппарат экраном вниз на тумбу у входа.
Звонок в дверь прозвучал как выстрел. Не короткий и робкий, а длинный, настойчивый. Алина медленно выдохнула, поправила волосы. Она была в простых домашних лосинах и большой футболке. И это было её поле. Её территория.
Она открыла дверь.
В проёме стояли трое. Галина Петровна — с лицом победителя. Максим — избегая встречаться с ней взглядом. И Валерия — с лёгкой, изучающей улыбкой, будто рассматривала интересный, но не очень ценный экспонат.
— Ну что, неделя прошла, — без предисловий начала свекровь, переступая порог. — Где твои вещи? Мы поможем погрузить.
— Здравствуйте, — ровно сказала Алина, не двигаясь с места и преграждая путь вглубь квартиры. — Проходите. Но без верхней обуви, пожалуйста. У меня ребёнок, ползает по полу.
Валерия усмехнулась, как будто услышала забавную шутку, но сняла свои узкие замшевые ботильоны. Максим молча разулся. Галина Петровна фыркнула, но подчинилась — правила на чужой территории.
Они прошли в гостиную. Валерия медленно обвела комнату взглядом, оценивающе. Взгляд её задержался на дверце детской, которая была приоткрыта.
— Уютно, — произнесла она, и в этом слове не было ни капли одобрения, только констатация факта. — Но очень… занято. Много лишнего.
— Это не лишнее, — тихо сказал Максим, впервые глядя на знакомые стены. — Это наша жизнь.
Валерия повернулась к нему, бровь чуть приподнялась. Он замолчал.
— Алина, хватит упрямиться, — Галина Петровна села в кресло, как на трон. — Мы приехали решить вопрос окончательно. Валерия готова проявить великодушие и выплатить тебе некую компенсацию. Чтобы ты могла снять жильё на первое время. Назови сумму.
Алина стояла посреди комнаты, чувствуя, как трое пар глаз впиваются в неё.
— Я не собираюсь ничего называть. И не собираюсь никуда съезжать. Квартира приобретена в браке, за счёт общих средств и с помощью моих родителей. Она является нашим с Максимом совместным имуществом. И будет делиться через суд, в порядке, установленном законом.
— Какой суд?! — всплеснула руками Галина Петровна. — Ты что, совсем законы не уважаешь? Он платил!
— Я нахожусь в отпуске по уходу за ребёнком, это социальная гарантия государства, а не тунеядство, — голос Алины звучал металлически чётко. — Все платежи шли с нашего общего счёта. У меня есть выписки. И есть расписка Максима в получении денег от моих родителей. Восемьсот тысяч. Хотите увидеть?
Максим побледнел и опустил голову. Галина Петровна на мгновение опешила, но быстро взяла себя в руки.
— Какая-то бумажка! Это ничего не значит! Максим, скажи ей!
Но Максим молчал.
Валерия же, игнорируя их перепалку, сделала несколько шагов и заглянула в детскую.
— Здесь можно сделать отличный кабинет, — сказала она задумчиво, глядя на комнату с нежно-розовыми обоями, кроваткой и игрушками. — Снести эту перегородку, объединить с гостиной. Получится прекрасное светлое пространство.
Этой фразы Алине хватило. Холод внутри сменился белым, чистым пламенем.
— Выйдите из комнаты моей дочери, — прозвучало так тихо и так опасно, что Валерия невольно обернулась. — Сейчас же. Вы не имеете права там находиться.
— Алина, успокойся, — наконец заговорил Максим, поднимая руки в умиротворяющем жесте. — Не надо скандалить.
— Скандалить? — Алина засмеялась, и этот смех прозвучал дико. — Вы втроём врываетесь в мой дом, ваша мать требует, чтобы я назвала сумму отступных, а ваша… подруга планирует снести стену в комнате моего ребёнка! Это не скандал, Максим. Это наглость. И я прошу вас всех покинуть мою квартиру.
— Твою? — взвизгнула Галина Петровна, вскакивая. — Это квартира моего сына! И мы отсюда не уйдём, пока ты не начнёшь собирать вещи!
Она сделала резкий шаг в сторону Алины. Та инстинктивно отступила. В соседней квартире хлопнула дверь — кто-то вышел на лестничную площадку, привлечённый голосами.
— Галя, Максим, не стоит, — вдруг спокойно сказала Валерия. Её лицо выражало лёгкое презрение ко всей этой кухонной драме. — Я вижу, цивилизованного диалога не получится. Значит, будем действовать другими методами. Это всегда дольше, но результат тот же.
Она посмотрела прямо на Алину, и в её глазах не было ни злобы, ни эмоций вовсе. Только холодный расчёт.
— Вы совершаете ошибку, — сказала Валерия. — Но вам виднее.
Она первой направилась к выходу, чтобы надеть обувь. Максим потянулся за ней. Галина Петровна, багровея, тыкала пальцем в сторону Алины.
— Ты пожалеешь! Ты ещё вспомнишь мои слова!
Дверь захлопнулась. Алина осталась одна посреди внезапно наступившей тишины. Она шагнула к тумбе, взяла телефон, остановила запись. Руки дрожали. Она медленно подошла к двери детской, заглянула внутрь. Катина любимая мягкая игрушка лежала на полу, будто её кто-то задел.
Она подняла зайца, прижала к лицу, вдыхая знакомый запах детского шампуня и нежности. Потом опустилась на пол, прислонилась спиной к кроватке и закрыла глаза. Первая атака была отбита. Но слова Валерии — «другими методами» — висели в воздухе тяжёлой, неясной угрозой. Она понимала — битва только началась. И следующий удар будет не эмоциональным, а юридическим, точным и безжалостным.
Она должна быть готова. Завтра — визит к адвокату Анне. Пора переходить от обороны к подготовке контратаки.
Тишина после их ухода была оглушительной. Алина долго сидела на полу в детской, прижимая к себе игрушку дочери. Слова Валерии — «другими методами» — отдавались в ушах холодным эхом. Это была не эмоциональная угроза, а деловое заявление. Значит, следующий шаг будет формальным, юридическим. Им нельзя было позволить сделать его первыми.
Она встала, зашла на кухню и налила себе стакан воды. Рука всё ещё дрожала, но уже меньше. Она взглянула на часы. Через два часа нужно было забирать Катю из сада. До этого она успеет сделать один, но самый важный звонок.
Анна ответила сразу, будто ждала.
— Они были?
—Были. Втроём. Мать, Максим и Она. Сценарий, как мы и предполагали.
—Запись есть?
—Есть. Они подтвердили всё: и намерение выселить, и «отступные», и планы по переделке детской под кабинет. Валерия говорила про «другие методы».
—Идеально. Значит, им нужен суд. И они, скорее всего, уже готовят иск о признании квартиры собственностью Максима, мотивируя это его единоличными платежами. Мы должны опередить.
Алина закрыла глаза, собираясь с мыслями. Юридические схемы, которые казались скучной теорией на работе, теперь обретали жизненную, жгучую актуальность.
— Что мне делать, Ань?
—Завтра, в субботу, я буду в офисе до двух. Приезжай. Возьми все оригиналы документов и Катю, если не с кем оставить. Мы составим и подадим встречный иск первыми. О разделе имущества и об определении порядка общения с ребёнком. Твой статус матери, находящейся в отпуске по уходу, и факт того, что это ваше единственное жильё, будут нашими козырями. А их поведение, записанное на диктофон и описанное в иске, — доказательством дурного влияния отца и его сожительницы на психику ребёнка.
Слово «сожительницы» прозвучало особенно жёстко и беспощадно. Это уже был язык суда.
— Хорошо. Я приеду.
—И, Алина… Не сомневайся. Ты на правильной стороне. И закона, и совести.
На следующий день, в половине десятого утра, Алина с Катей на руках и с тяжёлой папкой в сумке вошла в знакомое здание в бизнес-центре. Лифт, пятый этаж, стеклянная дверь с лаконичной надписью «Юридическая группа «Право и защита». За столом в ресепшене сидела та же девушка, Маргарита, которая когда-то провожала Алину на декрет.
— Алина Васильевна? — её глаза округлились от удивления. — Доброе утро! Какая ты… Это к Анне Викторовне?
—Да, мы договорились.
—Проходите, пожалуйста, она вас ждёт. Ой, какая девочка подросла!
Катя, прижавшись к маме, с интересом разглядывала блестящую новогоднюю гирлянду, оставшуюся на столе ресепшен.
Кабинет Анны был таким же, как и три года назад: строгий, минималистичный, с огромным окном во всю стену и видом на заснеженный город. На столе, однако, теперь стояла не стопка юридических томов, а фотография в рамочке — Анна с мужем в горах. Алина на мгновение почувствовала острое сожаление о той жизни, которая могла бы быть, но тут же отогнала эту мысль.
Анна поднялась из-за стола и, минуя Алину, сразу протянула руки к Кате.
— Дайте-ка посмотреть на нашу главную свидетельницу! Здравствуй, красавица. Ой, тяжёлая уже.
—Здравствуй, тётя Аня, — тихо, но чётко сказала Катя, что очень удивило Алину. Она не знала, что дочь помнит Анну.
—Умница. Маргарита! — Анна нажала кнопку домофона. — Будь добра, займи нашу принцессу на ресепшене. Покажи ей мультики на планшете, у тебя же там есть про пони? И принеси нам чаю, пожалуйста.
Когда Катя, немного настороженно, но заинтересованно, ушла с секретаршей, Анна жестом пригласила Алину сесть. Её лицо стало сосредоточенным и серьёзным.
— Ну, показывай, что накопала.
Алина молча открыла папку и начала выкладывать документы на стол, как раскладывают карты перед решающей партией. Расписка. Выписки из банка по общему счету и по её карте с декретными, где были пометки о переводе денег на ипотеку. Квитанции об оплате детского сада, развивающих занятий, покупке крупной бытовой техники за последний год. Скриншоты переписки из семейного чата. Распечатанная стенограмма диктофонной записи вчерашнего разговора, которую Алина сделала ночью.
Анна внимательно изучала каждый листок, иногда задавая уточняющий вопрос. Её перо скользило по юридическому блокноту, делая пометки.
— Хорошо. Основа крепкая. Расписка — отличное доказательство участия твоих родителей, а значит, и твоё косвенное участие. Выписки показывают общий бюджет. Скриншоты и расшифровка — неопровержимое доказательство их мотивов и давления. Теперь стратегия.
Анна откинулась на спинку кресла.
— Мы подаём иск о разделе совместно нажитого имущества. Требуем признания за тобой 1/2 доли в праве собственности на квартиру. Одновременно — ходатайство о временном порядке пользования жилым помещением, запрещающее Максиму вселяться в квартиру вместе с третьими лицами до решения суда, поскольку это единственное жильё для тебя и ребёнка. И отдельно — иск об определении порядка общения отца с дочерью.
— Какой порядок мы предлагаем? — спросила Алина, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
—Жёсткий. Учитывая его образ жизни и намерение создать стрессовую ситуацию для ребёнка, мы просим установить встречи только в присутствии тебя, в общественных местах, два раза в неделю по два часа. И с запретом на присутствие при этих встречах его матери и Валерии.
— Он никогда на это не согласится.
—Он и не должен соглашаться. Это наша стартовая позиция для торга. Но главное — мы создаём ему проблемы. Чтобы встретиться с дочерью, ему придётся через суд доказывать, что он адекватный отец. А его нынешнее поведение — не в его пользу. Плюс, мы просим суд назначить психолого-педагогическую экспертизу условий жизни ребёнка. У тебя — стабильная, безопасная среда. У него — сожительство с новой женщиной, которая уже продемонстрировала пренебрежение к потребностям Кати.
В это время вошла Маргарита с подносом, на котором стояли две фарфоровые чашки и маленький чайник. Аромат бергамота заполнил кабинет.
Когда дверь закрылась, Анна налила чай и продолжила, её голос стал чуть мягче.
— Теперь о главном. Ты должна быть готова к грязи. Они, скорее всего, поднимут вопрос о твоём «тунеядстве», будут говорить, что ты используешь ребёнка как инструмент давления, что ты психически неуравновешенна. Галина Петровна уже запустила эту машину в чате. Скриншоты — в дело. Но тебе нужно вести себя безупречно. Спокойно, достойно. Никаких ответных скандалов в соцсетях, никаких публичных обвинений. Только суд. Ты мать, защищающая интересы ребёнка. Это твоя роль. Играй её.
Алина взяла чашку, согревая о неё ладони. Внутри всё сжималось от страха перед предстоящей битвой, но твёрдое основание плана придавало сил.
— Когда мы подаём?
—В понедельник. Я всё оформлю. Тебе нужно будет только подписать. А сейчас давай конкретизируем требования и составим текст. — Анна потянулась к клавиатуре компьютера.
Они работали больше часа. Анна диктовала юридически выверенные формулировки, Алина вносила уточнения, основанные на фактах их совместной жизни. Каждое требование подкреплялось ссылкой на документ или конкретное обстоятельство. Это была кропотливая, почти хирургическая работа по созданию оружия.
Когда черновики были готовы и распечатаны, Алина вздохнула с облегчением и тревогой одновременно.
— Сколько всё это стоит, Аня? Я…
—Замолчи, — строго сказала Анна. — Это мой подарок Кате на будущее образование. Или на новую кроватку. Когда всё закончится, купишь мне бутылку хорошего вискаря. И всё. Этот разговор закрыт.
Алина почувствовала, как к горлу подступает комок. Она кивнула, не в силах говорить.
— Теперь иди домой, — сказала Анна, вставая. — Играй с дочкой, отдыхай. В понедельник — в суд. Я сама всё подам. Тебе останется только ждать повестки. И помни: с этой минуты ты не ведёшь с ними переговоры. Все вопросы — через меня. Если позвонит Максим или его мать, ты говоришь: «Все вопросы к моему представителю, адвокату Анне Викторовне Замоскворецкой». И кладёшь трубку. Ты поняла?
— Поняла. Спасибо, Аня.
—Не благодари. Просто выиграем.
На обратном пути, пока Катя дремала в автокресле такси, Алина смотрела на мелькающие за окном огни. Она чувствовала себя солдатом, получившим перед боем чёткий приказ и хорошее оружие. Страх никуда не делся, но к нему добавилась решимость. У неё был план. У неё был профессиональный защитник. И у неё была правда на её стороне.
Теперь всё зависело от того, как быстро противник перейдёт к своим «другим методам». И готова ли она будет встретить их во всеоружии. Первый официальный залп была готова сделать она. В понедельник.
Повестка из суда пришла Максиму через три дня. Эффект, как позже рассказывала Алине довольная Анна, был ожидаемо бурным. Галина Петровна, получив копию искового заявления с чёткими требованиями о разделе квартиры и ограничении общения с внучкой, позвонила Анне и потратила десять минут, пытаясь оскорбить её профессиональные качества, родительские принципы и внешность. Анна, по её словам, молча слушала, а в конце ровно спросила: «Вы закончили? Все ваши эмоции я приобщу к материалам дела как доказательство невозможности контактов ребёнка с вами. Есть что добавить?» Свекровь бросила трубку.
Но это была лишь официальная, фронтальная атака. Настоящая война, грязная и подлая, разворачивалась на привычном для Галины Петровны поле — в мире родственных связей и соседских пересудов.
В субботу утром, когда Алина пыталась отвлечься, играя с Катей в конструктор, раздался звонок от её собственной матери, Галины Семёновны. Голос у матери был взволнованный и обиженный.
— Алинусь, ты знаешь, мне только что звонила Люда, сестра твоего свёкра. Спрашивала, правда ли мы такие жадные, что хотим оставить зятя без жилья после того, как он столько лет нас содержал. И что ты не пускаешь его к ребёнку, хотя он плачет каждую ночь. Что это такое? Откуда такие сплетни?
Алина закрыла глаза. Боль от того, что в эту грязь втянули её родителей, была острой и живой.
— Мам, это бред. Это Галина Петровна по родственникам отрабатывает. Максим не плачет, он нашел себе богатую женщину и хочет выставить меня с Катей из квартиры, чтобы жить там с ней. А я подала в суд, чтобы разделить нажитое по закону. И требую, чтобы его общение с Катей проходило при мне, потому что его новая пассия уже заявляла, что переделает детскую под свой кабинет.
— Господи… — на том конце вздохнули. — Я так и думала, что там что-то нечисто. Но слушать это всё противно. Люда сказала, что «вся родня Максима возмущена твоим поведением».
— Пусть возмущаются. У них односторонняя информация. Скоро будут возмущаться и его поведением, когда всё всплывёт. Ты и папа держитесь, не вступайте с ними в споры. Просто говорите, что всё решит суд. И что расписка у нас есть.
Положив трубку, Алина почувствовала усталость. Это было изматывающе — знать, что где-то, в чатах и телефонных разговорах, тебя поливают грязью, превращая из жертвы в алчную.
Час спустя Катя уснула, и Алина, нарушив совет Анны не лезть в соцсети, всё же зашла в тот самый общий семейный чат мужа. Её никто не удалил. Видимо, сочли, что она там больше не появится. Или специально оставили, чтобы она видела.
За три дня чат взорвался. Сообщения шли одно за другим.
Галина Петровна: «Дорогие мои, поддержите моего мальчика молитвой. Он переживает ад. Невестка, которую он обеспечивал все эти годы, подала на него в суд! Хочет отобрать квартиру, лишить отца родительских прав! Не даёт видеться с дочкой! Ребёнок плачет по папе, а ей всё равно! Деньги, только деньги её волнуют!»
Тётя Люда: «Ужас какой! Я всегда знала, что у неё глаза жадные! А как она с тобой разговаривала, Галя, помню! Совсем не уважает старших!»
Двоюродный брат Максима, Дима: «Да она просто Макс, держись! Не давай себя обобрать! Если что, мы с мужиками приедем, поговорим по-мужски!»
Какая-то дальняя родственница: «А ребёночек-то как? Бедняжка, между родителями…»
Галина Петровна: «Ребёнком она как щитом прикрывается! Только бы денег выбить! А сама, наверное, уже loverа нашла, раз так уверенно действует!»
Алина читала, и её тошнило. Каждое слово было клеветой, перевиранием фактов, игрой на самых низменных чувствах. Руки дрожали от ярости. Ей дико хотелось ворваться в чат и выложить всё: и про Валерию, и про коробку, и про «сделаем кабинет». Но она вспомнила наказ Анны: «Никаких ответных скандалов. Только суд».
Вместо этого она, стиснув зубы, принялась методично делать скриншоты. Каждого сообщения. С указанием даты, времени и отправителя. Это была цифровая паутина лжи, и она собирала её в свою коллекцию доказательств. Особенно тщательно она «сфотографировала» сообщение про «loverа» — это был уже прямой намёк на её неверность, чистый вымысел.
Закончив, она отправила все скриншоты Анне через защищённый мессенджер. Та ответила почти мгновенно.
Анна: «Отлично. Идеальные доказательства давления и распространения заведомо ложных сведений, порочащих твою честь и достоинство. Это серьёзно. Приобщим к делу о порядке общения с ребёнком. Суд должен видеть, в какой среде находится отец и как его семья относится к матери ребёнка».
Алина: «Я еле сдерживаюсь, чтобы не написать там всё, что я о них думаю».
Анна:«Думай. Но не пиши. Их слова — наше оружие. Твои слова могут стать их оружием. Молчание — сила. Займись ребёнком. Иди погуляй».
Алина послушалась. Одела сонную Катю, вывела её во двор. Свежий морозный воздух немного прояснил голову. Она дышала, наблюдая, как дочь пытается лопаткой собрать снег с уже утоптанной дорожки.
— Мама, а папа когда придёт? — вдруг спросила Катя, не поднимая головы.
Вопрос ударил,как нож под рёбра. Алина присела перед дочерью.
— Папа сейчас очень занят, солнышко. У него дела. Но он тебя любит.
—А почему он не звонит? Мне Мишин папа из садика каждый день звонит.
—Наш папа… он просто не знает, как правильно позвонить сейчас. Но обязательно научится. Обещаю.
Она ненавидела себя за эту полуправду, но полной правды двухлетнему ребёнку не объяснишь. Главное было дать ощущение безопасности. «Папа любит, но он запутался. Мама здесь, мама крепко держит».
Вечером, уложив Катю, Алина снова взялась за телефон. Не в чат, а в поиск. Она вбила в строку имя «Валерия» и сферу, которую та, как помнилось из разговора, называла своим бизнесом — «организация мероприятий». Через полчаса кропотливого изучения страниц в соцсетях и отзывов на порталах она обнаружила интересные вещи. Компания под громким названием «Valeo Events» действительно существовала, но отзывы за последний год были преимущественно негативными: «сорвали корпоратив», «неверные расчёты, пришлось доплачивать», «исчезли после предоплаты». На одной из фотографий со светского раута Валерия сидела за столом рядом с пожилым, знакомым Алине по телевизору человеком — владельцем крупной сети. Фото было сделано два года назад. Свежих фото с подобными людьми не было.
«Настоящий бизнес или показуха?» — подумала Алина. Она сохранила несколько скриншотов, включая самые гневные отзывы. Это, возможно, и не пригодилось в суде прямо, но складывалось в общую картину. Картину человека, который создаёт видимость успеха.
Перед сном пришло сообщение от Анны.
Анна: «Готовься. Получила информацию от коллеги из суда. Адвокат Максима (они наняли какого-то Степаныча, известного своей неразборчивостью в методах) подал встречное ходатайство. Требуют провести психиатрическую экспертизу тебя — якобы для установления твоей способности адекватно воспитывать ребёнка. Основание — твоя «нестабильность и агрессия», на которую якобы жалуются соседи. Стандартный приём. Не пугайся».
Алина почувствовала, как кровь отливает от лица. Они переходили к «другим методам». Самым грязным. Они пытались представить её сумасшедшей.
Она глубоко вдохнула и ответила:
Алина: «Я не боюсь. У меня есть ты. И я ни разу не повышала голос на ребёнка и не делала ничего, что могло бы дать повод соседям. Пусть вызывают этих «соседей» в суд. Я готова».
Она выключила свет и легла в кровать, глядя в потолок. Страх был, да. Но его уже затмевала холодная, безжалостная ярость. Они не просто хотели квартиру. Они хотели уничтожить её как личность, как мать. Оказаться грязной, алчной, невменяемой.
«Хорошо, — подумала она, глядя в темноту. — Вы хотите войну на уничтожение. Вы её получите. Но закон — не та область, где правда тонет в грязи. Особенно когда у неё есть голос и доказательства».
Она повернулась на бок, прислушиваясь к ровному дыханию дочери из соседней комнаты. Это дыхание было её тихим, неоспоримым аргументом. Ради него она выстоит. Ради него она превратится в ту самую непробиваемую стену, о которую разобьются все их нападки.
Первое заседание суда было назначено через две недели. До него нужно было прожить, не сломавшись. И она проживёт.
Две недели до суда текли, как густой, тяжёлый сироп. Каждый день Алина ждала подвоха — нового хамского звонка, визита от «соседей», которых якобы беспокоила её «агрессия», или повестки на психиатрическую экспертизу. Но наступала тишина. Такая же звенящая и напряжённая, как перед грозой. Она знала, что это затишье — часть их тактики. Вымотать ожиданием.
Она старалась жить по строгому расписанию: подъём, завтрак, садик, прогулка с Катей, игры, чтение на ночь. Родители помогали, как могли, но они тоже были на взводе, обивая пороги магазинов в поисках самого дешёвого детского питания, чтобы сэкономить для неё. Эта забота, смешанная с их молчаливым страхом, ранила Алину сильнее, чем прямое хамство свекрови.
В один из таких серых, промозглых дней, когда Катя, придя из сада, капризничала и никак не хотела ужинать, зазвонил её телефон. Незнакомый номер. Московский. Сердце ёкнуло — не адвокат ли Максима? Или суд? Она взяла трубку, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.
— Алло?
—Здравствуйте. Это Алина? — спросил мужской голос. Низкий, спокойный, усталый.
—Да. А кто спрашивает?
—Меня зовут Артём. Я… я бывший муж Валерии Стрелецкой.
Алина замерла, не веря своим ушам. Она машинально сделала шаг в сторону от кухни, где Катя возилась с кашей.
— Что вам нужно? Откуда вы взяли мой номер?
—Валерия оставила старый телефон в моей машине, когда переезжала. В её мессенджере был открыт чат с Максимом Игнатовым. Там упоминались вы. Я нашёл вас через соцсети. Простите за вторжение. Мне нужно с вами поговорить. Лично. Это в ваших интересах.
В его голосе не было ни угрозы, ни пафоса. Только та же усталая, выжженная правдивость, которую Алина чувствовала в себе последние недели.
— Почему я должна вам доверять? — спросила она, стараясь сохранить холодность. — Вы можете работать на них.
—Я работаю на себя. И я прошёл ровно через то, через что сейчас проходите вы. Только я проиграл. Хотя нет. Моя дочь проиграла. Поэтому я звоню. Чтобы ваша дочь не проиграла.
Он помолчал, давая ей время на раздумья. Алина смотрела на Катю, которая, наконец, взяла ложку в руку. Ради неё. Ради неё она должна была рискнуть.
— Хорошо. Где и когда?
—Я сейчас недалеко от вашего района. Если вы не против, могу подъехать к кафе через дорогу от вашего дома. «У Анжелики». Вы сможете видеть свой подъезд из окна. Для вашей же безопасности. Мне нужно двадцать минут.
Она согласилась. Быстро уложив сопротивляющуюся Катю спать, она написала маме смс: «Если я не позвоню тебе через час, позвони мне сама. Важное дело». Накинув пальто поверх домашней одежды, она вышла.
В кафе «У Анжелики» было тепло, пахло кофе и жареным луком. У окна, действительно с видом на её подъезд, сидел мужчина лет сорока. Некрупный, в простой тёмной куртке, с лицом, на котором усталость прописала глубокие морщины вокруг глаз. Он узнал её первым, чуть кивнул. Она подошла.
— Артём.
—Алина. Спасибо, что пришли. Присаживайтесь. Закажете что-нибудь?
—Нет, спасибо. У меня дочь дома одна, ненадолго.
Он кивнул с пониманием. В его взгляде не было оценивающего интереса, только деловое внимание.
— Я буду краток. Ваша ситуация — калька с моей, три года назад. Только у нас была не квартира, а доля в бизнесе. Валерия появляется в жизни мужчины, когда чувствует, что у него есть ресурсы. Она создаёт образ успешной, независимой женщины, которая «может дать рывок». Она льстит, восхищается, строит грандиозные планы. А параллельно методично изолирует его от близких: семья «недостаточно хороша», друзья «тянут назад», бывшая жена — «истеричка и альфонска».
Алина слушала, не перебивая. Всё сходилось.
— Потом начинается давление на активы. Нужны «инвестиции в общее будущее». Новый старт. Она мастерски играет на мужском тщеславии и чувстве вины. В моём случае она уговорила меня продать долю и вложить в её новый «проект». Проект, естественно, прогорел. Деньги испарились. Когда ресурсы кончились, она ушла. К следующему. К вашему Максиму.
Артём отхлебнул воды из стакана.
— Я судился. Пытался что-то вернуть. Но всё было оформлено юридически безупречно. Её конёк — формальное соблюдение всех процедур, за которыми стоит полный беспредел. У неё есть адвокат, тот самый Степаныч, который ведёт и ваше дело. Он специализируется на таких… тёмных делах.
— Они требуют провести мне психиатрическую экспертизу, — тихо сказала Алина.
Артём горько усмехнулся.
— Классика. Они так пытались представить мою бывшую жену, мать моей дочери. Чтобы отобрать ребёнка и давить на неё. Не позволили, но осадок остался на всю жизнь. У вашей свекрови, судя по переписке, талант к чёрному пиару. Валерия лишь направляет этот талант в нужное русло.
— Зачем вы мне всё это рассказываете? — спросила Алина. — Что вам с этого?
Мужчина откинулся на спинку стула,и в его глазах промелькнула боль.
— Мне — ничего. Моей дочери, которую я теперь вижу через раз в две недели под наблюдением соцслужб из-за того, что меня объявили «нестабильным», — тоже уже ничего. Но я не хочу, чтобы эта женщина сломала ещё одну детскую жизнь. Ваша девочка ещё маленькая. У вас есть шанс её защитить. И себя. Я передам вам то, что у меня есть. Не официальные документы — их нет. Но есть косвенные улики. Скриншоты её переписок с разными мужчинами до встречи с вашим мужем, где та же схема. Список её «проектов», которые благополучно обанкротились. И главное — её настоящие долги. Она не богачка. Она пустышка в дорогой обёртке, которая живёт за счёт чужих ресурсов. И она в долгах как в шелках. Ей срочно нужен ваш муж с его квартирой и зарплатой. Не он сам, разумеется.
Он достал из внутреннего кармана куртки обычную флешку в прозрачном пластиковом корпусе и положил её на стол.
— Здесь всё. Проверьте. Не доверяйте мне на слово. Но, думаю, вы сами всё увидите и сложите картину. Мои контакты тоже там. Если понадоблюсь как свидетель… Я готов прийти в суд и рассказать свою историю. Чтобы ваша не повторила её.
Алина смотрела на флешку, лежащую между стаканом с водой и солонкой. Это могла быть ловушка. Вирус, пустота или компромат на неё саму. Но интуиция, тот самый внутренний голос, который она научилась слушать за последнее время, подсказывала — этот человек говорит правду.
— Почему вы не сдаёте это всё в полицию? — спросила она.
—Потому что формально она ничего не нарушает. Всё — «любовь», «инвестиции по взаимному согласию», «гражданские споры». Это серая зона. Полиция разведёт руками. А суд по семейным делам… Суд может учесть образ жизни отца и его новой пассии при определении места жительства ребёнка. Это вам и вашему адвокату должно быть известно лучше.
Он был прав. Эти сведения не отправят Валерию в тюрьму, но они могли серьёзно повлиять на решение судьи о том, с кем и в какой обстановке будет жить Катя.
Алина медленно протянула руку и взяла флешку. Она была тёплой от кармана.
— Спасибо, — сказала она, и это было искренне. — Я всё проверю. И… мне жаль, что через это прошли вы и ваша дочь.
Артём кивнул, в его глазах блеснуло что-то похожее на благодарность.
— Боритесь. Не сдавайтесь. И главное — не ведитесь на их провокации. Они будут давить на жалость к Максиму, мол, «он же отец, он запутался». Он не запутался. Он сделал выбор. В пользу денег и лести. И теперь он — их инструмент. Помните об этом.
Он расплатился за воду, ещё раз кивнул и вышел из кафе, растворившись в вечерней толпе.
Алина сидела ещё несколько минут, сжимая в кулаке флешку. В голове крутились обрывки фраз, деталей, складываясь в ужасающую, но чёткую мозаику. Валерия — не благодетельница, а хищница. Максим — не жертва обстоятельств, а добровольный соучастник, ослеплённый обещаниями. И теперь эта схема работала против неё и Кати.
Она встала и быстрым шагом направилась домой. Первым делом — позвонить Анне. Потом — изучить содержимое флешки на старом ноутбуке, не подключённом к домашней сети. И потом… потом думать, как использовать это оружие. Не для мести. Для защиты.
Она обернулась, прежде чем зайти в подъезд. Огни кафе горели приветливо. В этот момент она поняла, что баланс сил только что изменился. У неё появилась не просто правда. У неё появилось знание. А знание, как известно, — сила. И теперь она знала врага в лицо. Не только наглую свекровь и слабого мужа, а настоящего архитектора их бед — холодную, расчётливую авантюристку, для которой они все были лишь разменными фигурами.
С этим знанием нужно было идти до конца.
Суд должен был начаться в десять утра. В девять Алина уже стояла перед зеркалом в коридоре, поправляя воротник простого, но строгого тёмно-синего платья. Оно было куплено ещё для защиты её первой серьёзной сделки на работе. Сегодня ей предстояла самая важная защита в жизни. Рядом вертелась Катя, одетая в своё лучшее платье с бантами — её отводила к себе на день бабушка, Галина Семёновна.
— Мама, ты красивая, как принцесса, — серьёзно заявила девочка, разглядывая её.
—Спасибо, солнышко. Но сегодня мама должна быть не принцессой, а… воином в платье. Тихим и спокойным воином.
В дверь позвонили. Это были её родители. Мать, взволнованная, сразу принялась поправлять Алине волосы, хотя они были безупречно убраны в тугой пучок. Отец, Василий Петрович, молчал, но его твёрдое рукопожатие и тяжёлая, тёплая ладонь на её плече говорили больше слов. Он положил в её сумку шоколадку и маленькую иконку-складень, которую она носила в детстве на экзамены.
— Не робей там, дочка, — сказал он наконец, глядя ей прямо в глаза. — Правда за нами. И закон, если он ещё для чего-нибудь нужен, тоже.
Анна забрала её на своей машине. По дороге адвокат ещё раз пробежалась по ключевым моментам, словно тренер перед выходом боксёра на ринг.
— Помни, твоя задача — создавать образ. Образ адекватной, любящей матери, защищающей интересы ребёнка. Отвечай чётко, по существу, без эмоций. Судья — женщина, Елена Викторовна Горбунова. У неё репутация принципиальной и неподкупной, но она не любит истерик и театральности. Говори с ней уважительно, но без заискивания. Все козыри у нас. Они будут пытаться вывести тебя из себя. Не дай им этого.
Здание районного суда представляло собой серую бетонную коробку с бесконечными коридорами и скрипучими дверями. В холле у нужного кабинета уже собрались их оппоненты. Галина Петровна, в новом бардовом костюме, смотрела на них с таким высокомерием, будто они были пятном на паркете. Максим стоял рядом, бледный, в костюме, который сидел на нём как-то мешковато. Он избегал смотреть в их сторону. И Валерия. Она была воплощением делового шика: идеальный костюм-двойка, каблуки, сумочка из мягкой кожи. Её лицо было спокойным, почти отстранённым, лишь глаза быстрыми, оценивающими движениями скользнули по Алине и Анне. Рядом с ними топорщился грузный мужчина лет пятидесяти в дорогом, но безвкусном пиджаке — адвокат Степаныч.
Секретарь пригласила всех в зал. Он оказался небольшим, уставленным тёмным деревом, с портретом двуглавого орла на стене. За судейским столом, пока пустым, стоял высокий стул. Алина с Анной сели слева. Справа устроились Максим со своим адвокатом. Галина Петровна и Валерия разместились на скамье позади них — места для публики.
Анна шепнула Алине на ухо:
—Видишь, Валерия не отходит. Она его тень и режиссёр. Степаныч будет говорить, но все реплики отрепетированы ею.
В зал вошла судья. Женщина строгой, аскетичной внешности, в чёрной мантии. Её движения были точными и экономичными. Все встали. Началось.
После оглашения дела и формальностей судья предоставила слово Анне. Та изложила позицию чётко, без лишних эмоций: брак, рождение ребёнка, совместная покупка квартиры с привлечением средств родителей истицы, прекращение отношений по инициативе ответчика, его отказ от участия в жизни дочери и требование освободить жильё для вселения новой сожительницы.
— Ваша честь, мы просим признать квартиру совместно нажитым имуществом и определить доли супругов как равные. Учитывая, что это единственное жильё для несовершеннолетнего ребёнка, а ответчик имеет возможность проживать по иному адресу, просим оставить квартиру в пользовании истицы с выплатой компенсации ответчику за его долю, — голос Анны звучал, как метроном. — Также, ввиду аморального поведения ответчика, выразившегося в попытке выселить малолетнего ребёнка, и негативного влияния его нового окружения, просим установить порядок общения отца с дочерью в присутствии матери, два раза в неделю по два часа в общественных местах.
Судья делала пометки. Потом слово дали адвокату Степанычу. Тот начал с пафоса.
— Уважаемый суд! Перед вами классический случай манипуляции и женской мести! Моя доверительница, мать ребёнка, годами сидела на шее у трудолюбивого супруга, а когда он, устав от вечных упрёков, нашёл, наконец, личное счастье, она решила отомстить! Квартира приобретена исключительно на средства ответчика! Все платежи — с его личной карты! Она же не работала, вела праздный образ жизни!
Анна не менялась в лице. Она подготовила возражения.
— С позволения суда, — вмешалась судья, обращаясь к Степанычу. — Вы утверждаете, что истица не работала. У вас есть доказательства её «праздного образа жизни»?
—Она же в декрете, ваша честь! Это общеизвестно!
—Отпуск по уходу за ребёнком является социальной гарантией государства и не может трактоваться как тунеядство. Есть финансовые документы, подтверждающие её участие в общих расходах семьи?
Адвокат замялся. Тогда слово, к удивлению всех, попросила Валерия. Судья, после краткого совещания, разрешила ей выступить как заинтересованному лицу.
— Елена Викторовна, — её голос был бархатным и убедительным. — Я просто как женщина, как сторонний наблюдатель, могу сказать… Видно же, что Алина Васильевна находится в состоянии аффекта. Она не отдаёт отцу ребёнка, манипулирует им. Её требования — чистой воды шантаж. Мы с Максимом готовы предоставить ребёнку всё лучшее, новые возможности, развитие…
— Вы являетесь родственником ребёнка? — сухо перебила её судья.
—Нет, но…
—Тогда ваши оценки её материнских качеств суда не интересуют. Ваше отношение к ребёнку может быть рассмотрено в контексте образа жизни его отца. Продолжайте, адвокат.
Валерия, слегка покраснев, отступила на место. Степаныч, оправившись, вытащил свой главный козырь.
— Уважаемый суд! Мы ходатайствуем о назначении судебной комплексной психолого-психиатрической экспертизы в отношении истицы! Мы имеем заявления от соседей о её неадекватном, агрессивном поведении! Она может представлять опасность для ребёнка!
В зале повисла тишина. Алина почувствовала, как ладони стали ледяными и влажными. Это был тот самый удар ниже пояса.
— У вас на руках эти заявления? — спросила судья.
—Они будут представлены в течение трёх дней! Но факт давления на ответчика и его мать очевиден!
Тогда поднялась Анна.
— Ваша честь, у нас есть неопровержимые доказательства того, кто на самом деле оказывает давление и создаёт опасную для психики ребёнка обстановку. Мы просим приобщить к материалам дела аудиозапись от восемнадцатого января, где ответчик, его мать и незаинтересованное лицо — гражданка Стрелецкая — требуют от моей доверительницы в недельный срок освободить жильё, предлагают мизерные «отступные» и обсуждают перепланировку детской комнаты под кабинет для гражданки Стрелецкой. Также просим приобщить распечатки переписки из семейного чата, где мать ответчика систематически порочит честь и достоинство истицы, распространяя заведомо ложные сведения, в том числе о её якобы психической невменяемости.
Анна положила на стол судьи толстую папку с распечатками и флешку с записью. Судья взяла папку и начала листать. Её лицо оставалось непроницаемым, но брови чуть сдвинулись. Она прочла вслух несколько особенно ядовитых сообщений от Галины Петровны, в том числе про «loverа» и «алчность».
— Ответчик, вы подтверждаете, что эта переписка исходила от вашей матери? — спросила судья Максима.
Тот,не поднимая глаз, глухо пробормотал:
—Мама… она эмоциональный человек.
—Это не ответ на мой вопрос. Подтверждаете или нет?
—Подтверждаю, — выдавил он.
Судья продолжила листать. Потом вставила флешку в ноутбук и, надев наушники, прослушала несколько минут записи. В зале было слышно, как у Галины Петровны перехватило дыхание. Валерия сидела, выпрямившись, но уголки её губ были неестественно напряжены.
Сняв наушники, судья посмотрела на адвоката Степаныча.
— Ваше ходатайство о назначении экспертизы я отклоняю на данном этапе. Представленные доказательства не свидетельствуют о неадекватности истицы. Напротив, они демонстрируют планомерное психологическое давление на неё со стороны окружения ответчика. Что касается «заявлений соседей» — предоставьте их в установленном порядке, и тогда вопрос будет рассмотрен. Следующее заседание через две недели. На нём будут заслушаны свидетели, представлены дополнительные доказательства и рассмотрено ходатайство о проведении психолого-педагогической экспертизы условий жизни ребёнка по месту жительства каждого из родителей.
Она отложила папку и сделала следующую пометку. Было ясно, что первый раунд остался за Алиной. Ходатайство о психиатрической экспертизе, этот страшный инструмент, был нейтрализован одним махом.
— Есть ли у сторон вопросы на данном этапе? — спросила судья.
Анна ответила «нет». Степаныч что-то забормотал о «неполноте доказательств», но судья его остановила.
— Заседание окончено. Сторонам явиться двадцать восьмого февраля в десять ноль-ноль.
Все встали. Когда судья вышла, в зале на мгновение воцарилась гробовая тишина. Первой не выдержала Галина Петровна. Она вскочила и, указывая пальцем на Алину, прошипела:
— Довольна? Опозорила нас всех! Сука сутяжная!
—Галина Петровна, — холодно произнесла Анна, вставая между ней и Алиной. — Оскорбления в здании суда могут быть расценены как неуважение к суду. Желаете продолжить? Я могу вызвать судебного пристава.
Свекровь, багровея, захватила сумку и выбежала из зала. Валерия медленно поднялась, бросив на Алину долгий, ледяной взгляд, в котором читалась уже не снисходительность, а холодная ненависть и переоценка обстановки. Затем она взяла под руку Максима и увела его, не оглядываясь.
Алина стояла, чувствуя, как дрожь, сдерживаемая всё заседание, начинает пробиваться наружу. Она выиграла одну битву. Самую страшную — попытку объявить её сумасшедшей. Но война продолжалась. И теперь она знала — Валерия не отступит. Она просто сменит тактику.
— Идём, — тихо сказала Анна, беря её под локоть. — Ты была великолепна. Молчание — золото. А их слова — теперь наше официальное доказательство. Поздравляю. Первый этап пройден.
Они вышли в холодный, яркий февральский день. Снег слепил глаза. Алина сделала глубокий вдох. Не пахло победой. Пахло тяжёлой, изнурительной работой, которая была ещё впереди. Но впервые за долгие недели она почувствовала под ногами не зыбкий песок отчаяния, а твёрдую, каменную плиту закона. И это было хорошим началом.
Последнее заседание суда было назначено на конец марта. Две недели пролетели в напряжённой подготовке. Анна, изучив содержимое флешки от Артёма, лишь насвистывала что-то себе под нос, а потом сказала: «Это бомба замедленного действия. Прибережём для решающего момента».
Тем временем давление приняло новые, более изощрённые формы. Максим, получив указания от своей новой «команды», начал делать то, чего от него никак не ожидала Алина — он стал звонить. Не с угрозами, а с… жалостью. Его голос в трубке звучал приглушённо и устало.
— Аля, давай поговорим. Без адвокатов, без мам. По-человечески.
—У нас нет тем для разговора, Максим. Все вопросы решаются в суде, — отвечала она, как заведённая, каждый раз, чувствуя подвох.
—Я же отец Кати. Ты действительно хочешь лишить её отца? Суд-то на твоей стороне, я всё вижу. Но она будет расти без папы. Ты этого хочешь?
—Она не будет расти без папы. Она будет расти без человека, который выбрал другую женщину и пытался выставить её с матерью на улицу. Есть разница.
—Я запутался! — в его голосе прорывалось настоящее отчаяние, и на секунду у Алины ёкнуло сердце. — Она окружила меня, я был как в тумане… Но я готов всё исправить. Давай я буду приходить к вам, как раньше. Без Валерии, без мамы. Просто папа и дочка.
Это был хитрый ход. Игра на материнских чувствах, на надежде, которая, казалось, умерла. Анна, узнав о звонках, покачала головой.
— Классика. Когда проигрывают по праву, начинают играть в «мировую». Он предлагает тебе эмоциональную сделку: ты смягчаешь требования по квартире, он получает свободный доступ к ребёнку. Но стоит тебе согласиться, как он снова окажется под каблуком у матери и Валерии. А доступ к Кате они используют, чтобы ещё больше давить на тебя или искать к чему прицепиться. Никаких личных встреч. Только судебный порядок.
Алина понимала это умом, но сердце ныло. Ей хотелось верить, что где-то там, под наслоениями тщеславия и страха, ещё жив тот человек, которого она когда-то любила. Но доверять уже не могла. Она перестала отвечать на его звонки.
Ответной реакцией стала новая волна грязи. В группе жильцов их дома в мессенджере появился анонимный пост. Якобы от «соседей с третьего этажа», которые жаловались на «постоянные скандалы и детский плач из квартиры молодой женщины», на «подозрительных мужчин, приходящих к ней глубокой ночью» и на то, что «ребёнок выглядит запуганным». Текст был составлен грамотно, с упором на «заботу о благополучии несовершеннолетнего». Алина, читая это, поняла почерк Валерии — холодный, расчётливый, бьющий в самую больную точку: её репутацию матери.
Она не стала оправдываться в общем чате. Вместо этого, посоветовавшись с Анной, написала private-сообщение администратору чата, женщине, которую знала в лицо и которая всегда здоровалась с Катей. Приложила решение суда о назначении психолого-педагогической экспертизы (как доказательство, что вопрос благополучия ребёнка на контроле у органов) и коротко объяснила ситуацию: идёт бракоразводный процесс, вторая сторона пытается оказать давление. Администратор, пожилая учительница в отставке, возмутилась. Анонимный пост удалили, а его автора заблокировали. Маленькая победа, но важная.
Накануне финального заседания Алина забрала Катю из сада пораньше. Они гуляли в парке, кормили уток у незамёрзшей полыньи. Дочка крепко держала её за руку.
—Мама, а мы победим злую бабушку? — вдруг спросила Катя.
—Мы… мы постараемся сделать так, чтобы нам с тобой было хорошо и спокойно, — осторожно ответила Алина.
—А папа будет с нами?
—Папа будет твоим папой всегда. Но жить, возможно, будет отдельно.
Катя немного помолчала,размышляя.
—А новая тётя… она злая?
Вопрос был настолько прямым и детским,что у Алины перехватило дыхание.
—Она… она не наша тётя. И нам с ней не по пути. Всё будет хорошо, родная. Мама всё уладит.
Она подняла дочь на руки, прижалась щекой к её холодной шапке. В этой маленькой, тёплой тяжести была вся её вселенная. И за неё она готова была бороться до конца.
---
Финальное заседание было иным. Ощущение театральности, показухи, которое царило в первый раз, сменилось деловой, почти казённой атмосферой. Все устали. Судья Елена Викторовна выглядела суровой и сосредоточенной. Максим сидел, ссутулившись, и не смотрел ни на кого. Галина Петровна, заметно похудевшая и посеревшая, кусала губы. Лишь Валерия сохраняла холодную уверенность, но и в её взгляде читалось напряжение.
Суд заслушал заключение психолого-педагогической экспертизы. Эксперт, нейтральная женщина в очках, монотонно зачитала выводы: условия проживания и психологическая обстановка у матери стабильные, безопасные, отвечают интересам ребёнка. Отношения привязанности между матерью и дочерью глубокие и тёплые. Что касается отца, эксперт отметила «формальность эмоциональной связи на данный момент, возможно, вследствие длительного отсутствия контакта», а также указала на «необходимость ограждения ребёнка от конфликтных ситуаций и негативного влияния со стороны нового окружения отца».
Это был серьёзный удар по позиции Максима.
Затем судья перешла к рассмотрению имущественного спора. Адвокат Степаныч, потеряв былой напор, пытался доказывать, что Максим вкладывал в квартиру больше, но его аргументы разбивались о выписки из банка и ту самую расписку. Когда он в очередной раз заговорил о «праздном образе жизни истицы», судья его резко остановила.
— Довольно. Этот вопрос мы уже рассматривали. Материалы дела подтверждают участие истицы в расходах семьи. Переходите к существу.
И вот тогда Анна попросила слова для заключительной реплики. Она говорила спокойно, но каждая фраза была весома, как молот.
— Ваша честь, мы просим суд при вынесении решения руководствоваться не только буквой закона о разделе имущества, но и, в первую очередь, интересами несовершеннолетнего ребёнка. Квартира — это не просто квадратные метры. Это её дом, её крепость, место, где она чувствует себя в безопасности. Лишить её этого — значит нанести ребёнку глубокую психологическую травму. Ответчик же, имея стабильный доход и поддержку со стороны новой сожительницы, — она сделала акцент на этом слове, — не лишён возможности решить свой жилищный вопрос иным способом. Мы также настаиваем на установлении чёткого, ограниченного порядка общения, чтобы ребёнок не стал разменной монетой или орудием давления в дальнейшем конфликте между взрослыми.
Судья удалилась в совещательную комнату. Ожидание длилось невыносимо долго. Алина смотрела в окно на голые мартовские ветки. Она мысленно прощалась с этой квартирой, с мечтами, которые в ней жили. Готова была к любому решению, кроме одного — оставить Катю без крыши над головой.
Когда судья вернулась, в зале воцарилась мёртвая тишина. Все встали.
— Районный суд, рассмотрев дело по иску Игнатовой А.В. к Игнатову М.С. о разделе совместно нажитого имущества и определении порядка общения с ребёнком, — начала она ровным, не терпящим возражений голосом, — решил:
Квартиру по адресу… признать совместной собственностью супругов. Определить доли супругов как равные — по 1/2 за каждым. Учитывая, что указанная квартира является единственным пригодным для постоянного проживания жилым помещением для несовершеннолетней Игнатовой Екатерины Максимовны, а также принимая во внимание заключение психолого-педагогической экспертизы, суд постановил: оставить квартиру в пользовании Игнатовой А.В. с обязанностью выплатить Игнатову М.С. денежную компенсацию в размере стоимости его доли. Выплата производится равными частями в течение… — судья назвала срок, растянутый на годы.
Алина едва уловила цифры. Главное — «оставить в пользовании». Сердце заколотилось.
— Что касается порядка общения отца с дочерью, — продолжила судья, — суд, учитывая сложившийся конфликт между родителями и доказательства давления на мать ребёнка, устанавливает следующий порядок: каждую вторую и четвертую субботу месяца с 10 до 14 часов в присутствии матери, по месту её жительства либо в общественном месте по согласованию. Встречи осуществляются без присутствия третьих лиц, включая бабушку по линии отца и его сожительницу.
Галина Петровна ахнула. Валерия резко выпрямилась, её лицо исказила гримаса бешенства. Максим опустил голову ещё ниже.
— Решение может быть обжаловано в течение месяца в апелляционном порядке, — закончила судья и закрыла папку.
Всё. Зал суда начал шуметь. Алина стояла, не чувствуя ног. Анна сжала её локоть.
—Мы выиграли, Аля. По всем пунктам. Ты получила всё, что просила.
Со стороны противников поднялся шум. Галина Петровна что-то кричала, обращаясь к судье, но та, не обращая внимания, покинула зал. Валерия, не глядя на Максима, резко развернулась и на высоких каблуках застучала к выходу. Её уход был красноречивее любых слов — проект «Максим» перестал быть прибыльным.
Максим остался стоять один посреди зала. Он поднял на Алину растерянный, потерянный взгляд. В нём не было ненависти. Только пустота и осознание полного краха. Он что-то хотел сказать, но лишь беспомощно пошевелил губами, затем повернулся и медленно поплёкся за Валерией, которая даже не обернулась.
Алина с Анной вышли из здания суда. Мартовское солнце слепило глаза. Воздух пах весной и свободой.
—Что теперь? — тихо спросила Алина.
—Теперь — жить. Воспитывать дочь. Платить по счетам. А он… — Анна взглянула на удаляющуюся спину Максима, — ему теперь предстоит объясняться с той, ради которой он всё это затеял. Думаю, его ждёт незавидная участь. Но это уже не твоя забота.
Алина кивнула. Она чувствовала не радость, а огромную, всепоглощающую усталость и тихую, горькую пустоту. Победив, она потеряла семью. Но спасла дом для своей дочери. Это был тяжёлый, неравноценный, но единственно возможный обмен.
Она посмотрела на небо, глубоко вдохнула и достала телефон, чтобы позвонить родителям. И Кате. Сказать, что мама скоро вернётся. И что война, наконец, закончилась.