Дмитрий стоял в примерочной загса на Московском проспекте и в сотый раз поправлял галстук. Костюм сидел идеально, но внутри всё равно трясло. За окном март, мокрый снег, серое питерское небо, машины ползут в пробке, сигналят. Обычная суббота.
В зале уже собирались гости. Со стороны Ольги — человек тридцать: подруги в красивых платьях, коллеги из банка, все с цветами и улыбками. Со стороны жениха — только мама. Валентина Петровна приехала из Всеволожска на электричке, в своём старом пальто цвета «пыльная сирень», с огромной сумкой в клетку и коробкой пирожных «Ленинградский набор», которую купила на вокзале.
— Дим, ты уверен, что всё нормально будет? — шепнула Ольга, поправляя фату.
— Да, — соврал он. Потому что знал: нормально не будет.
Мама всю жизнь считала, что имеет право на любое слово о нём. Она растила его одна, после того как отец ушёл к «этой своей бухгалтерше» в девяносто пятом. Работала медсестрой в поликлинике, брала ночные дежурства, чтобы купить сыну кроссовки «Адидас» с тремя полосками, а не «Абибас» с четырьмя. И теперь, когда сын вырос, купил квартиру на Парнасе, женился на «девочке из хорошей семьи», мама чувствовала, что её отодвигают. И очень этого боялась.
Регистрация прошла быстро. Когда ведущая спросила: «Согласны ли вы…», Валентина Петровна громко высморкалась в платок с вышитыми петушками. Все обернулись. Дмитрий сделал вид, что не заметил.
Банкет был в ресторане на Васильевском, с видом на Неву. Столы белые, официанты в жилетках, в меню — осетрина, семга, поросёнок с гречкой. Ольга хотела всё «по-европейски», но с русским размахом. Дмитрий просил попроще — чтобы маме не было неловко. Не послушали.
Сели за стол. Мама сразу заняла место рядом с молодыми, хотя по карточке ей было дальше.
— Ой, какие вилки тяжёлые, — громко сказала она, взвешивая столовый прибор на ладони. — У нас дома такие только на Новый год доставали.
Гости улыбнулись вежливо. Ольга сжала его колено под столом.
Тосты шли один за другим. Артём, друг со студенческих времён, вспомнил, как они в нулевых раздавали листовки у метро за триста рублей в день. Все посмеялись. Потом встала мама.
В руках у неё была старая клеёнчатая папка. Дмитрий узнал её сразу — та самая, где она хранила его школьные грамоты, фотографии и… дневник из третьего класса.
— Дорогие гости! — начала она так, будто на сцене ДК выступает. — Я хочу сказать пару слов про своего сына. Многие думают: вот он, Дмитрий Сергеевич, менеджер в шведской компании, костюмчик, машинка, квартира в новостройке… А я-то помню, какой он был маленький!
Дмитрий почувствовал, как ладони стали мокрыми.
— Мам, не надо, — тихо сказал он.
Но она уже открыла папку.
— Вот, послушайте. Третий класс, восемьдесят девятый год. «Сегодня мама опять заставила есть манную кашу с комками. Я вылил её в унитаз, когда она на балкон вышла. Потом мама нашла пустую кастрюлю и ругалась. Я сказал, что всё съел. Врунишка я».
Зал засмеялся. Кто-то даже похлопал. Ольга смотрела в тарелку.
— Или вот ещё, — мама перелистнула страницу, глаза блестели. — «У меня украли новый пенал с Черепашками-ниндзя, который мама купила на рынке у метро. Я не сказал ей, потому что она и так устала после ночной смены. Ходил с полиэтиленовым пакетом целый месяц».
Смех стал тише. Люди начали переглядываться.
— А это вообще жемчужина, — мама подняла палец. — «Мне нравится Лена из 3 «Б». Я нарисовал ей сердечко на листочке и подписал «Ты красивая». Положил в парту. Она показала всем и сказала, что я дурак. Я плакал в туалете на перемене».
Дмитрий встал.
— Мама, хватит.
— А чего хватит? — она посмотрела на него с вызовом. — Люди должны знать правду! Ты сейчас тут сидишь, важный, с невестой красивой, а я тебя одна тянула! На одну зарплату медсестры! Ночёвки, больницы, родительские собрания — всё я! А ты теперь раз в месяц позвонишь, и то «мам, занят, потом перезвоню»!
Ольга тоже встала.
— Валентина Петровна, пожалуйста, сядьте. Это не место и не время.
— А ты кто такая, чтобы мне указывать? — мама повернулась к ней. — Ты его знаешь год? А я тридцать пять лет! Я ему жизнь отдала!
В зале стало так тихо, что слышно было, как официант в углу роняет ложку.
Дмитрий подошёл к матери и тихо, но твёрдо взял папку из её рук.
— Это моё детство. И я решаю, кому и когда его показывать.
— Димка, ты что… — она попыталась выхватить обратно, но он держал крепко.
— Спасибо, что приехала. Сейчас я вызову тебе такси до дома.
— Я сама уеду! На электричке, как всегда! — она схватила свою сумку в клетку, коробку с недоеденными пирожными и пошла к выходу. Каблуки стучали по паркету, как выстрелы.
Дверь ресторана хлопнула.
Гости молчали секунд десять. Потом кто-то из друзей Ольги тихо сказал:
— Ну… бывает у всех.
Дмитрий вернулся к столу. Ольга смотрела в окно — на Неву, на мокрый снег, на проезжающие машины.
— Прости меня, — сказал он.
Она повернулась и впервые за весь день улыбнулась по-настоящему:
— Это ты меня прости. Я должна была раньше понять, что для неё это единственный способ остаться в твоей жизни.
Он взял её руку.
— Больше не позволю. Это наша семья теперь.
Вечер продолжился. Уже без громких тостов, без манной каши и Черепашек-ниндзя. Люди потихоньку расслабились, танцевали, фотографировались.
А когда все разошлись, Дмитрий вышел на улицу. Достал из внутреннего кармана пиджака ту самую папку, открыл мусорный контейнер у ресторана и бросил её внутрь. Снег падал крупными хлопьями, листки быстро намокли, чернила расплылись. Детский почерк растворялся в талой воде.
Он стоял и смотрел, пока последняя страница не исчезла совсем. Потом поднял лицо к небу — снег падал на ресницы, таял.
И впервые за много-много лет почувствовал: всё. Он дома.
