Глава 3
Язык снов и свинца
Их роман расцвел, как кактус после первого дождя в сезон засухи — внезапно, яростно, вопреки всей логике окружающего мира. Для Марии эти недели стали временем, вырезанным из иной, более светлой реальности. Они наполнялись утрами в мастерской, где Алехандро, сняв дорогую рубашку, терпеливо учился обращаться с глиной. Его руки, так легко находившие контакт с холодной сталью оружия, с трудом подчиняли себе податливую землю. Но он был упорен. Под руководством Марии и ее матери, донны Инес, мудрой женщины с лицом, испещренным морщинами, как карта сухой реки, он начал постигать азы ремесла.
Донна Инес смотрела на него с пронзительной, испытующей добротой. Она видела тень в его глазах и тяжесть на плечах, но также видела и свет, который зажигался в них, когда он смотрел на ее дочь.
— Руки, которые умеют создавать, не должны уметь разрушать — как-то раз сказала она ему, наблюдая, как он полирует стенки сосуда гладким камешком. — Они помнят. Мы все — дети земли, и к ней же возвращаемся. Что ты оставишь после себя? Красоту или пепел?
Алехандро не отвечал, лишь глубже вжимаясь в работу. Эти слова западали ему в душу, становясь частью того внутреннего конфликта, который разрывал его на части.
По вечерам они уходили из города, терялись в бескрайних полях агавы, чьи мясистые листья тянулись к пылающему закату, словно руки гигантского изумрудного осьминога. Алехандро становился другим на этих просторах — более свободным, более молодым. Он рассказывал Марии о своем детстве в Гвадалахаре, о книгах, которые любил читать отец, о мечтах стать архитектором. Он говорил о музыке, и его низкий голос мягко напевал старые баллады Хосе Альфредо Хименеса.
Но всегда эта идиллия имела обратную сторону, как монета. Его телефон, дорогой, зашифрованный аппарат, был постоянным напоминанием о другой жизни. Он вибрировал не звонком, а серией коротких, тревожных гудков. Алехандро отходил в сторону, его лицо становилось каменным, голос — тихим и властным. Он говорил на своем тайном языке: «¿Está limpio el camino?» («Дорога чиста?»), «El águila vuela al amanecer» («Орел вылетает на рассвете»).
Мария делала вид, что не слышит. Она собирала полевые цветы или просто смотрела на звезды, давая ему пространство для этих разговоров с демонами его прошлого. Но каждый такой звонок оставлял в ее сердце маленькую, ледяную занозу.
Однажды ночью, когда они лежали в кузове его старого пикапа (он намеренно сменил свой дорогой внедорожник на что-то менее заметное), завернувшись в одно одеяло, он признался ей.
— Дядя зовет меня обратно. В Гвадалахару.
Сердце Марии упало.
— Когда?
— Через неделю. У него… новые планы. Он расширяет бизнес.
— И ты должен быть частью этих планов? — голос Марии прозвучал приглушенно в ночной тишине.
Алехандро перевернулся на бок, чтобы видеть ее лицо, очерченное лунным светом.
— Он не спрашивает, Мария. Он сообщает. Для него я не племянник, которого можно отослать с деньгами и благословением. Я — актив. Инвестиция. Он вложил в меня годы, обучил всему, что знает сам. Теперь пришло время отдачи.
— Обучил? — она не смогла сдержать горькую нотку. — Обучил стрелять? Обучил торговать смертью? Обучил запугивать людей?
Его лицо исказилось от боли.
— Он обучил меня выживать! — его голос прозвучал резко, нарушая покой ночи. — После смерти отца мир перевернулся. Друзья отвернулись. Родственники боялись с нами говорить. Мы с матерью остались одни, с долгами и страхом. Именно Эстебан пришел и навел порядок. Он заставил их всех замолчать. Уважать нас. Бояться нас. Это единственный язык, который здесь понимают.
— А твоя мать? — тихо спросила Мария. — Она согласна с тем, во что он тебя превратил?
Алехандро отвел взгляд.
— Мама умерла через год после папы. Врачи сказали — рак. Но я знаю, что это было от горя. Она просто сломалась. Эстебан стал для меня всем. Отцом, братом, боссом. И теперь… теперь долг требует, чтобы я вернулся.
Мария прикоснулась к его щеке, заставляя его посмотреть на нее.
— А твой долг перед самим собой? Перед тем мальчиком, который мечтал строить дома, а не подпольные склады? Ты говорил, что попробуешь найти выход. Возможно, этот выход — не возвращаться.
Он схватил ее руку и прижал к своей груди. Его сердце билось часто и тяжело.
— Ты не понимаешь. Уйти от Эстебана Варгаса нельзя. Это не корпорация, из которой ты увольняешься по собственному желанию. Это… семья. В самом полном, самом страшном смысле этого слова. Ты либо в ней, либо против нее. А те, кто против… — он не договорил, но Мария все поняла. Холодная дрожь пробежала по ее спине.
— Тогда я поеду с тобой, — выдохнула она, сама испугавшись своих слов.
Алехандро резко сел.
— Нет! Никогда. Ты не должна даже думать об этом. Гвадалахара — не Оахака. Это другой мир. Жестокий, циничный. Ты будешь как бабочка в пасти ягуара. Дядя… он не потерпит слабостей. А ты — ты самая большая моя слабость, Мария. Если он узнает о тебе, он использует тебя, чтобы держать меня на крючке. Или устранит, если я стану непослушным.
Ее охватил ужас. Это была не абстрактная «тень» бизнеса. Это была конкретная, смертельная угроза, исходящая от человека по имени Эстебан.
— Значит, что? Наш роман — это тайна? Ты вернешься к нему, а я буду ждать тебя здесь, как Пенелопа, не зная, вернешься ли ты вообще когда-нибудь?
В его глазах бушевала война. Любовь к ней боролась с долгом перед дядей, страх за нее — с осознанием неизбежности своего пути.
— Дай мне время, — умолял он. — Дай мне шесть месяцев. Я поеду, разберусь с делами. Я поговорю с ним. Я найду способ отдалиться. Возможно, он позволит мне курировать какой-нибудь легальный бизнес — автозаправки, грузоперевозки. У него много всего. А потом я вернусь за тобой. Обещаю.
Он говорил это с такой страстью, с такой верой, что Мария почти поверила. Почти. Но где-то в глубине души она знала — он сам не верит в эту сказку. Он пытался убедить в ней прежде всего себя.
— А если он не позволит? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.
Алехандро замолчал. Его взгляд стал пустым и отдаленным, как у солдата, идущего на верную смерть.
— Тогда я буду делать то, что должен. Но я всегда буду помнить это. Тебя. Эту ночь. Этот запах агавы и пыли. Твои руки в глине. Это мой якорь, Мария. Единственное, что держит меня от того, чтобы окончательно стать монстром.
Он поцеловал ее снова, и в этом поцелуе была вся горечь предстоящей разлуки, вся тоска по невозможному будущему и отчаянная попытка ухватиться за настоящее.
На следующее утро он уехал. Его пикап исчез в облаке пыли на дороге, ведущей на север. Мария стояла у входа в мастерскую, сжимая в руке маленький черный горшочек — его первое, кривое, нелепое и самое дорогое для нее творение.
Донна Инес подошла к ней и молча обняла за плечи.
— Мужчины, пришедшие с севера, несут в себе бурю — тихо сказала она. — Ты готова к дождю?
Мария не ответила. Она смотрела на пустую дорогу, чувствуя, как в ее солнечном, полном красок мире появилась первая, едва заметная трещина.
Если вам было интересно, подпишитесь на канал, чтобы не пропустить следующую историю.
Буду рада вашей поддержки в комментариях!