— Только на недельку, Катюш, — сказала мама в трубке таким голосом, будто просила не денег взаймы, а разрешения на жизнь. — Мы с твоей тётей Зиной так давно не виделись, а ей как раз отпуск дали.
Тётя Зина. Я сглотнула и посмотрела на Сашку, который строил из конструктора что-то невообразимо кривое. Ему было шесть, и он обожал строить именно так — вопреки всем законам инженерии.
— Хорошо, мам, — выдохнула я. — Приезжайте.
А что ещё скажешь? Нет? Попробуй скажи "нет" собственной матери, которая растила тебя одна после того, как папа собрал вещи и уехал в командировку длиною в двадцать лет.
Они приехали в субботу утром, когда я ещё стояла на кухне в старой футболке и трениках, с растрёпанными волосами. Сашка уже успел залить молоко себе на штаны, а я — выпить только половину первой чашки кофе.
— Катенька! — мама ворвалась первой, с двумя огромными сумками. За ней плыла тётя Зина — монументальная, в яркой кофте с люрексом, с начёсом а-ля восьмидесятые годы.
— Ой, доченька, ты что, ещё не одета? — мама окинула меня взглядом. — Уже девятый час!
"Девятый час субботы, мам. Суббота."
Но я промолчала, натянула улыбку и обняла её.
Тётя Зина смотрела на меня так, будто я только что вышла из леса после трёхмесячного отшельничества.
— Катюша... — протянула она. — Ты совсем исхудала. Или располнела? Вот не пойму. В общем, выглядишь неважно. Надо подкормить тебя.
Первый день прошёл относительно спокойно. Я показала им комнату — мою старенькую "однушку", в которой мы с Сашкой жили после развoда. Тётя Зина сразу принялась открывать шкафы.
— Ой, Катюш, а почему у тебя тут посуда вся разная? Вот эта чашка с трещиной, зачем её держишь? Выброси сразу, а то накликаешь беду.
Я сжала зубы. Это была чашка, которую расписывал Сашка в садике. С кривыми цветочками и надписью "маме" такими буквами, которые больше похожи на иероглифы.
— Это память, тёть Зин.
— Память, — она махнула рукой. — Память в сердце носят, а не в шкафах хлам копят.
Вечером мама принялась готовить ужин — несмотря на мои протесты. Она носилась по кухне, гремела кастрюлями, причитала, что у меня даже нормального половника нет.
— Как ты вообще живёшь? — она всплеснула руками. — У тебя же ребёнок! Ему нужен нормальный борщ, а не эти твои макароны с сосисками!
Я хотела возразить, что Сашка как раз обожает макароны с сосисками, но промолчала. Зачем спорить?
Тётя Зина в это время устроилась на моём диване — единственном месте, где я обычно падала после работы — и листала журнал.
— Слушай, Катюха, а почему Сашка у тебя такой... ну... непоседливый? Он же минуты не сидит на месте! Может, к врачу его свозить?
Сердце ёкнуло.
— Он нормальный ребёнок, тёть Зин. Просто энергичный.
— Энергичный, — она скептически прищурилась. — А по-моему, избалованный. Вот у моей подруги внук — золото, не ребёнок. Сидит, рисует, книжки читает. А твой...
Я сглотнула комок в горле и вышла на балкон. Там пахло вечерней прохладой и соседским шашлыком. Внизу играли дети, их голоса звенели беззаботно. А у меня внутри всё сжималось.
На третий день тётя Зина принялась за воспитание.
— Сашенька, — сказала она сладким голосом, когда мой сын в очередной раз строил свою кривую башню. — А почему ты так неаккуратно складываешь кубики? Вот смотри, надо ровненько, чтобы красиво было.
Сашка посмотрел на неё круглыми глазами.
— Но мне нравится так.
— Нравится, — она поджала губы. — Нравится — это хорошо, но надо учиться делать правильно. Вот я своего Витю...
Я вмешалась:
— Тёть Зин, может, не надо? Он же играет.
Она удивлённо вскинула брови.
— Я что, плохого говорю? Просто учу ребёнка порядку. А то вырастет, как... — она осеклась, но я всё поняла. Как я. Вырастет, как я — разведённая, без своего жилья, без "нормальной" работы.
Вечером мама заметила Сашкины рисунки на холодильнике.
— Катюша, а зачем ты это всё лепишь? Холодильник же весь заклеен! Некрасиво.
Я молча стояла и смотрела на эти рисунки. Вот синий кот с зелёными усами. Вот я с огромной улыбкой до ушей. Вот наш дом — кривой, с разноцветными окнами.
— Мне нравится, мам.
— Нравится, — она вздохнула. — Катя, ну когда ты наконец возьмёшься за себя? Ты же молодая ещё, красивая. Надо личную жизнь наладить, а не в этих... — она обвела рукой мою квартиру, — условиях прозябать.
Я промолчала. Потому что если бы начала говорить, не смогла бы остановиться.
На пятый день случилась катастрофа.
Сашка нечаянно разбил чашку. Ту самую, с трещиной, которую тётя Зина предлагала выбросить. Он стоял посреди кухни, босиком, в осколках, и плакал навзрыд.
— Мам, прости! Я нечаянно!
Я бросилась к нему, схватила на руки, проверила ноги — слава богу, ни царапины.
— Ничего страшного, солнышко, — прошептала я. — Это просто чашка.
— Вот видишь, — сказала тётя Зина из дверей. — Я же говорила — выбросить надо было. Хлам один.
Что-то внутри меня лопнуло.
— Это не хлам, — я повернулась к ней. Голос дрожал. — Это память. Это Сашкина работа. Это...
— Катюша! — вмешалась мама. — Ну что ты кричишь? Зина же не со зла!
— Не со зла, — я засмеялась как-то истерично. — А как же тогда? Вы приехали "на недельку", а я уже пятый день слушаю, какая я плохая мать, какой у меня бардак, какой у меня ребёнок неправильный! Может, хватит?
Наступила тишина. Даже Сашка перестал плакать и уткнулся мне в плечо.
Мама побледнела.
— Катя... мы же не хотели...
— Не хотели, — я кивнула. — Но всё равно. Каждый день, каждый час. И ты знаешь, что самое страшное? Я начинаю сама в это верить. Что я плохая. Что всё делаю неправильно.
Тётя Зина открыла рот, но я не дала ей вставить слово.
— У меня может быть беспорядок. У меня может не быть половника и красивого сервиза. Но у меня есть сын, который счастлив. Который смеётся каждый день. Который строит кривые башни, потому что ему так нравится. И это нормально. Это прекрасно.
Я развернулась и унесла Сашку в комнату. Мы закрылись там, и я долго держала его на руках, пока он сопел в мою шею.
Наутро они собрались уезжать.
Мама подошла ко мне на кухне. Глаза у неё были красные.
— Прости, доченька. Я правда не хотела... Просто мне казалось, что помогаю.
Я обняла её.
— Мам, лучшая помощь — это просто быть рядом. Без советов, без критики. Просто любить.
Она кивнула, всхлипнув.
Тётя Зина тоже подошла, неловко потоптавшись.
— Ты уж прости старуху дуру, — буркнула она. — Язык у меня, знаешь... без тормозов.
Я улыбнулась.
— Знаю, тёть Зин.
Когда они уехали, я стояла у окна и смотрела, как их машина сворачивает за угол. Сашка прижимался к моей ноге.
— Мам, а они ещё приедут?
Я задумалась.
— Наверное. Но в следующий раз мы заранее договоримся о правилах.
— О каких правилах? — он с любопытством посмотрел на меня.
— О том, что в нашем доме можно строить кривые башни, лепить рисунки на холодильник и есть макароны с сосисками. И что это нормально.
Он засмеялся и побежал к своему конструктору.
А я осталась стоять у окна. Осколки чашки я собрала и аккуратно сложила в коробочку. Может, когда-нибудь соберу её заново, на японский манер — когда трещины заливают золотом, делая вещь ещё прекраснее.
Мы все немного разбиты. Все неидеальны. Но именно это и делает нас живыми. Настоящими.