— Все беды современного искусства от того, что им занялись профессиональные болтуны. Если раньше надо было обладать талантом и долго учиться, в Средневековье подмастерьем, в 20 веке сначала в школе, потом в техникуме, а потом в академии, то сейчас в искусство подались не пристроенные выпускники философских факультетов. Ну да, Ясперсов и Хайдаггеров много не бывает, а тут такое поле непаханное. Провёл кривую линию, написал своё видение и – уже художник. Музыка пока держится, но концептуалисты и её похерят. Вот поэтому я не держу дома вещи младше 1976 года, будь то год издания или год создания, — вещал Виталик.
Таким образом он то ли оправдывался за то, что обстановка в квартире устарела, то ли хвастался, что хорошо разбирается в винтаже. На антиквариат у него денег не было. Стены были увешаны картинами, купленными на барахолках, в шкафах — сервизы ленинградского и ташкентского фарфоровых заводов, на полу – протёртый туркменский ковёр.
Сейчас Виталик сидел в обнимку с остатками самого дорогого экспоната своего интерьера – латунным телескопом. На его голове свежая повязка и он пытается рассказать, как всё произошло.
Да, во всём виновата его страсть к редкостям. Однажды, ещё в девяностые, когда он ещё не понял, что антиквариат ему не по карману, разгуливая по барахолке на Уделке он увидел телескоп. Ну точнее большую подзорную трубу. Продавец утверждал, что она сборная, ещё николаевских времён и в ней стоят линзы от более раннего телескопа, разобранного по ветхости при Александре Павловиче. По преданию, их точил сам Бенедикт Спиноза.
— Да–да, который Барух. Который философ. Он зарабатывал на жизнь шлифованием линз. Это тогда было прибыльным занятием, как сейчас кодить.
Ну купил и купил. Не на полке же ему стоять? Выбрал хорошую безоблачную ночь и решил хоть на луну полюбоваться. Включил сборник музыки барочной, налил бокал какой–то бормотухи из ларька. Навёл, посмотрел. Луна как луна. Ну смотрится величественно. Думаю, а что тут ещё на небе есть?
И вижу, что–то яркое и красивое ползёт. Ну думаю, не иначе Марс или спутник какой, ибо Венера, как я знал, по утрам звездит. Фокусируюсь, а она переливается как ёлочная игрушка. Я отрываю взгляд от окуляра, смотрю на ночное небо – ничего.
Да ладно, думаю, как так. Навожу снова. Ёлочная игрушка на месте. Приглядываюсь – так и есть: планета, земной группы, с облаками, океанами и континентами. Нефига себе, глючит! Может гравитационная линза какая? Землю показывает, как в зеркале. Но нет, всё хуже. Очертание континентов незнакомые и что самое страшное, со следами техногенного вмешательства. Да и огоньки эти, которыми посверкивала планета походили на города. Лихорадочно вызываю в памяти все свои знания о Солнечной системе. Нет, блть, не может этого быть. Это или белая горячка, или телескоп бьёт на парсеки, а я стал первооткрывателем экзопланеты — близнеца Земли.
И тут сарабанда Генделя смолкает. И планета гаснет. Там, где она только что была, остались только редкие звёзды.
Виталик со вздохом смотрит на обломки и прикладывает к голове компресс.
— Я не сразу понял, что между линзами, выточенными философом Спинозой, барочной музыкой и этой Нибиру есть связь. Стал целенаправленно искать эту планету на небосводе каждый день, но ничего не находил. Даже решил, что это мне приглючилось. Но однажды я включил Перселла и снова обнаружил её на месте. В этот раз к моему телескопу был уже присобачен цифровой фотоаппарат и мне удалось сделать несколько нечётких снимков. Я это сделал для себя – убедиться, что с кукушкой всё в порядке. Показал фото знакомым, говорил, что это реконструкция Венеры без облаков. Да, они видели то же, что и я. Значит, надо было разбираться, что мы видели.
Виталик перерыл астрономические таблицы и справочники и даже полез в астрологию, но ничего путного там не нашёл. В это время по той орбите не проходило почти ничего. Почти. Пара крупных астероидов из пояса между Марсом и Юпитером.
Наблюдения показали, что данный объект как раз располагается в поясе астероидов. Но самым большим шоком для Виталика стало то, что однажды он увидел, как довольно крупное тело прошивает насквозь эту Нибиру, а той хоть бы хны.
— Это была планета–призрак, вот что я понял!
Попутно выяснилось, что Виталик мог «прибавлять» разрешение своего телескопа с помощью музыки. В частности, когда играл Жан–Батист Люлли, то планету было еле видно, а вот когда дело доходило до Баха, то телескоп приближал её так, что можно было разглядеть россыпь городов. Критерий ему был не понятен, но то что это работало, было очевидно.
Может быть всё бы и осталось неразрешимой загадкой, пока Виталик однажды вместо Гайдна не поставил Майкла Наймана. Хоть основная масса его произведений написана после 1976 года, но всё же он ему нравился. Внезапно разрешение приблизилось настолько, что он увидел улицу одного из городов. И понял, что живут тут не люди. Уж больно странная была архитектора — почти никаких углов и прямых линий, всё плавно перетекало и окна были даже не круглые, а овальные. Кроме некоторых исключений.
В одном из таких прямоугольных оконных проёмов восседало некое существо пушистое и с тремя верхними конечностями. Похоже, что оно было занято утренним туалетом и одновременно писало роман на некой неуклюжей машинке. Шубка у него была с тигровыми полосами, но других цветов – что–то ультрамариновое с вишнёвым.
Внезапно оно повернуло голову, похожую на кошачью. У существа было два огромных глаза, таких чёрных, что, казалось, состояли из зрачков. Но был и третий, как и положено, во лбу. Именно он открылся и уставился прямо на Виталика. И в этот момент он почувствовал в своей голове постороннее присутствие.
— Это был гипноз. Тварь влезла в мою голову и всё просканировала. Лишь только после этого она соизволила представиться. Для краткости я назову её Муркой, потому что их вид схож с кошачьим. А я для неё стал Обезьяном с планеты дураков.
Планета дураков – это практически официальное название Земли у фаэтонян. Да–да. Это была та самая несуществующая планета Фаэтон, которая должна была находится между Марсом и Юпитером. Нынешняя космология утверждает, что она не успела сформироваться, и от неё остался пояс астероидов. Но тут есть два нюанса. Пояс астероидов — это именно обломки, и их совокупной массы едва бы хватило на Луну.
— У них действительно была своя Луна, которая и впрямь рассыпалась после того, как Фаэтон совершил «переход». Это её обломки составили пояс астероидов, — говорит Виталик.
Мурка сообщила, что фаэтонская цивилизация развивалась совсем по иным лекалам. Всё дело в том, что формально она находилась вне пределов «Зоны златовласки», солнечного света было мало, но зато внутреннего тепла из–за приливных сил Юпитера было достаточно. Может поэтому цивилизация оказалась очень интровертной, равнодушно относящейся к экспансии, в нашем понимании этого слова. Фаэтоняне очень быстро освоили те энергии, о которых нам мало что известно, и в один прекрасный момент решили «выпилиться» из видимого, гравитационного и других спектров пространства–времени.
— Это было ещё до наших динозавров, — сообщил Виталик. — Они быстро сообразили, что во Вселенной много глаз, и не все они принадлежат существам добрым.
Мурка намекнула, что фаэтоняне стали свидетелями некой галактической войны, и чтобы не стать следующими жертвами решили «спрятаться». Виталик не сильно понимает в физике, да и судя по всему, у фаэтонян на определённом уровне пошли другие термины, так что пришлось довольствоваться объяснением что жителям планеты удалось создать некую капсулу вокруг Фаэтона.
Сфера не пропускает все известные нам виды излучения. Солнце заменили искусственным объектом. Гравитационное взаимодействие же удалось свести к минимуму, что позволяет оставаться на планетарной орбите, маскируясь под обломок собственного спутника. И только Виталику с его телескопом от Спинозы и барочной музыкой удалось пробиться за эту ограду. «Может быть вы и не такие дураки», заметила на это Мурка.
— Мне повезло, говорит. Она сама принадлежит к оппозиции, тем кто против самоизоляции и, кто хочет живого взаимодействия с внешним миром. Но большинство фаэтонян задумываются о ликвидации слишком шумных соседей с третьей планеты, поскольку наша деятельность может привлечь внимание у существ с весьма дурным характером.
К примеру, мы, приматы и млекопитающие никогда бы не стали разумными, не угробь астероид весь потенциал рептилий. А есть ведь и миры, где звероящерам вполне удалось стать разумными, но при этом весьма суровыми персонажами. И это ещё неплохой вариант. Скорее всего первыми в космос вышли насекомые, вроде пауков...
Меня аж передёрнуло. Виталик сказал, что его тоже, и он спросил, а кто тогда фаэтонцы? Мурка задёргала усиками, что, наверное, должно было означать смех и ответила, что если лезть в родословные, то все хордовые и рептилии и млекопитающие тоже, вообще пошли от безмозглых губок. Но потом всё–таки созналась, что её семейство наиболее близко беспозвоночным, похожим на наших многощетинковых червей. А всё из–за того, что условия Фаэтона были весьма суровыми, и у природы не было возможности много экспериментировать.
— В этот момент композиция Наймана смолкла, и я потерял зрительный контакт с Муркой, и разговор в моей голове прекратился. А когда снова включил диск и настроился, то уж не мог найти её в огромных городах Фаэтона. Но я немного изучил обстановку.
Оказалось, что аборигены ещё и кентавры – у них четыре нижних конечности и три верхних. Однако, на улицах городов их было мало. Сами же города были какими–то циклопическими сооружениями, на первый взгляд, выстроенными без всякого плана. Как котокентавры умудрялись там передвигаться, было непонятно. Кроме того, он никогда не видел, чтобы они собирались вместе в больших количествах. Это навело Виталика на определённые мысли.
Однажды он сидел и изучал планету, как раздался звон разбитого стекла и в проёме появилась призрачная Мурка.
– Как ты меня нашла?
— Фи, на территории отрицательной изотермы января этого континента всего семь человек слушали Наймана в это время суток. У вас стёкла резонируют, когда внутри домов раздаются звуки. Нужна лишь безоблачная ночь. Как и тебе, когда ты наблюдаешь за нами.
— Прямо спрошу, а где ваши хозяева?
Тут эта Мурка, говорит, села на все свои четыре задние лапы. От неожиданности конечно.
— Один–один. А как ты догадался?
— А чего тут гадать — вас мало, общаетесь между собой редко, дома явно сделаны не под вас, великоваты, но у вас есть свои входы в них, из городов почти не выходите. Типичное поведение домашних питомцев. А вот хозяев ваших я не видел. Они вымерли?
— Ага, ЭТИ вымрут, дождёшься. Влезли в свою сингулярность ещё при ваших динозаврах, так и сидят в виртуальных вселенных уже шестьдесят миллионов оборотов вокруг солнца. Иногда возвращаются, проверить, всё ли нормально... лотки почистить по–вашему.
Мурка начала делать какие–то движения, похожие на умывание.
— Собственно, когда в последний раз возвращался мой ЭТОТ, чтобы наладить кормушку, он и косился в вашу сторону. А это было, на минуточку, ещё до того, как у вас в космос слетал этот, как его... Галкин.
— Гагарин, — поправил Виталик.
— Во–во, с птичьей фамилией. Ну ты понял. Вот вернётся ЭТОТ сейчас, увидит, как вы тут на Марс собираетесь, где его дедушка в пионерском лагере отдыхал, узнает, что уже сообразили, что чего–то в системе не хватает и вот–вот начнёте в нужном месте копать... а самое главное — что горлопаните на всю вселенную, вот мол мы тут, приходите супостаты инопланетные, берите что хотите... Как это по–вашему, «сжигаете контору»?
— Палим контору.
— Да, вот придут и в прямом смысле спалят от греха и вас и нас. Про парадокс Ферми слыхал?
— Типа того. В космосе нет сигналов разумных цивилизаций потому что все прячутся от тех, кто более разумен... Ты уже говорила.
— В общем, жалко мне вас тут стало. Надо что–то делать. Я тут с котанами посоветовалась. Мы решили, что предупредить вас надо, перед тем как ЭТИ соберутся нас навестить. Так что посматривай в свою трубу на моё окошко. Я поставлю на подоконник красный цветок в горшке. Если в один ужасный день его не окажется, то советую бежать в ближайший бункер с запасом еды на много лет. У тебя ещё нет такого на примете? Заведи обязательно. ЭТИ шутить не любят, у ваших халдеев планета называлась Тиамат, чудовище такое, и это не случайно.
— То есть мифы про Нибиру...
— Да, ЭТИ как трезвые, так Фаэтон, а как напьются, так Нибиру... На самом деле, когда ЭТИ по своим праздникам возвращаются, они на короткое время возвращают Фаэтон в видимый мир. И тогда астероиды разлетаются на нашем пути в разные стороны, ну и вам прилетало, вроде бы...Ну ладно, я назад, там скоро мышь пойдёт.
— И последний вопрос, а как они выглядят? Эти ваши анунаки или как их там?
— Вот ты спросил так спросил. ЭТИ, как ты точно заметил, анунахи, нарочно не оставили свои изображения, а рисовать я не умею, у меня же лапки... Ну если серьёзно, есть один древний монумент, в горах на самом большом континенте. Там какой–то древний король или воин. Но это было ещё до их трансформации, сейчас они выглядят по–другому. Ты сам их увидишь, когда я герань с подоконника уберу.
В общем, после всего этого Виталик запил, а как тут не запить, если знаешь точно, что скоро прилетит Нибиру, и всем нам придётся несладко. А вчера он вышел за догоном и познакомился у круглосуточного магазина с парочкой таких же несчастных, озабоченных смыслом жизни. Разговорились, и он пригласил их к себе, выпить за знакомство, а что на улице стоять, в октябре–то.
— Ну и рассказал я, сам не помню как, и про Фаэтон, который Нибиру, и про Мурку, и про скорый конец света. Они, конечно, не поверили и потребовали доказательств. Пришлось показать им телескоп и включить Наймана.
— Дай угадаю. Услышав музыкальный шедевр минимализма, гости назвали музыку гейской, потребовали поставить «Кругом тайгу» или «Владимирский централ», а когда ты сказал, что это для дела, разбили о твою голову телескоп?
— Примерно так...
— И, то есть, мы теперь не узнаем, когда вернутся ЭТИ, чтобы нас уничтожить? Ясно... ты хоть монумент–то посмотрел, про который Мурка твоя говорила?
Виталик полез в комп, в папку цифровых фотографий. Открыл одну. В центре композиции высилось высеченное из камня нечто бесформенное, увенчанное многочисленными извивающимися отростками с головками на концах. Но приглядевшись можно было различить медузоподобную фигуру из–под колокола которой выглядывали усеянные остриями четыре конечности.
— Надеюсь, что это концептуальное искусство, а не реализм. Ну или греки догадывались о чём–то, создавая образ медузы Горгоны.