Чтоб не темнить: жить – это высокое, а быть – это просто существование. Утрировано сводя к интересам ниже пояса. Без них нельзя, естественно. Но можно себе представить людей, систематически давящих в себе естественное. Таким был я, например. До крайности я не доходил… Раз попробовал… – Ужас! – Помню, остался один: мама уехала к сестре, жена с детьми – к своей маме. И я попробовал было жить рационально, с ощутимой пользой от каждой минуты. (Я вне работы занимался писанием в стол искусствоведческих заметок. Это требует огромной вспомогательной работы. Но всё это можно было считать высоким.) – Мне сейчас помнится, что в таком тонусе я не продержался больше получаса. А сейчас, в глубокой старости, в виду, можно сказать, смерти, всё перевернулось. – Я запросто огромную часть суток занимаюсь этим самым так называемым высоким. Всё тем же. И мне надо выгонять себя погулять, например. Потому что я еле иду. Приходится через несколько шагов останавливаться. Но я иду, так как надо двигаться. – Когда-то я себя называл человек-ходящий. Это было моё естественное низкое. Километры я ходил. Например, недавно вроде, вдоль берега моря. Тут бесконечные километры прямого, без заливов, песчаного пляжа. А спуски к нему отстоят друг от друга на километры. Между спусками – пусто, людей нет. Я шёл и свистел, ублажая себя ещё и таким вот низким. Например, песнями с фестивалей в Сан Ремо. Я их почему-то знал, не запоминая. – Мелодии, не слова. – Сейчас я прохожу два квартала и плюхаюсь на «свою» скамейку на огромной детской площадке. И сижу. Просто сижу. Хорошо, если придёт и устроится на коленях знакомая кошка. Глажу.
Сегодня напротив, метрах в тридцати, на верёвочной лестнице устроилась стайка школьниц старших классов. Одна другой симпатичнее. Я подумал: дай, обращу на себя их внимание. – Чем? – Насвищу «Марикияру». Это старая неаполитанская любовная песня.
Когда светит луна над Марикьярой,
Уснуть не могут даже рыбки в мо-оо-оре.
Свет прозрачный, серебряный так ярок –
Сверкает море в голубом просто-оо-оре,
Когда светит луна над Марикья-аа-арой.
А-а а-а ааа ааа,
А-а а-а ааа ааа.
А в Марикья-аре, а в Марикья-аре
Заветное око- оо –ошко.
Сложил я губы для свиста, и… Шиш. Оказывается, я больше не умею свистеть.
А, может, я уже и в фильм не умею вгрызться?
Когда-то, помню, - я тогда ещё не догадался писать в толстые ежедневники, так называемые (толстые, более 366 страниц, блокноты), писал на листках каких-то, - написал про фильм Муратовой «Короткие встречи» (1967). И потерял. А вчера нечаянно посмотрел его… А я теперь не всё на слух умею воспринимать… Так я смотрел и ловил себя на том, что я не понимаю, к чему там что.
А ну. Стану смотреть ещё раз.
Уже само название, как оно написано, говорит о неорганизованности, хаосе, ненацеленности.
Это через шесть лет, как было объявлено по инициативе Хрущёва, что в к 1980-му году в СССР будет построен коммунизм. А все (я и вокруг меня) хохотали. Через три года после свержения самого Хрущёва и начавшихся, так называемых, лет брежневского застоя. И Муратова не-на-видит такое положение дел.
Оттого она погрузила зампредгорисполкома, Валентину Ивановну Свиридову, призванную своей должностью особенно явственно организовывать общественность города в того собственном движении к коммунизму, в квартиру со старинной мебелью.
Это был у меня контрольный вопрос, когда я решил опять писать об этом фильме. Зачем старинная мебель: смогу или не смогу объяснить?
Ещё первые кадры знаменательны. Что там?
Там на фоне кухонного хаоса сидит эта Валентина Ивановна над сочинением речи (слова, а не дела) о сельском хозяйстве (которое пребывало в СССР в особенном отставании относительно передовых стран "загнивающего капитализма"), - сидит и старается установить карандаш на столе, чтоб тот не падал. А тот всё падает и падает. И вдруг не упал. - В смысле, дорогу осилит идущий. И уж кто-кто, а Валентина Ивановна изо всех своих сил хочет "быть в передовых рядах советской молодёжи, строящей коммунизм", как мы зубрили при поступлении в комсомол. А она, вот, уже зрелая женщина, а - как 14-тилетняя. И… Даже у неё нич-чего не получается. - Самая характерная сцена, как начальник строительства Кирилл Федотович Тарасенко заманил её к сдаваемому стройорганизацией жилому дому, мол, вода там уже проведена (а зампредседательша, глава приёмной комиссии, уже не первый раз из-за отсутствия воды отказывала в приёме дома на эксплуатацию). Его расчёт, что там волнующиеся будущие жильцы этого дома на неё надавят, и она примет дом без воды. И её таки молили эти жильцы. Но она не приняла. Потому что воды по-прежнему не было. Так вот и самая-самая прокоммунистически настроенная бьётся, как муха в паутине и ничего не может поделать с человеческой стихией, не настроенной на изменение себя.
Мне сейчас в голову пришло…
Изменение-то себя должно б идти не в материальном смысле (стремиться жить в городе, чтоб в квартире было централизованное водоснабжение), а в духовном (в самосовершенствовании, чтоб жизнь была жизнью в искусстве, творцом или восприемником, т.е. сотворцом).
Потому Муратовой сделан такой парадокс:
- Мне важно вселиться! Оформляйте!
- А потом будете бегать ко мне. Жаловаться, что у вас воды нет. Вот я не понимаю одного: ну как вы будете жить без воды? На каком этаже ваша квартира?
- Я и сейчас тащу воду из колодца. И буду носить. Понимаете? Мне важно в квартиру. Чтоб в одной комнате не толкаться. Ну что вы? Оформляйте, прошу вас.
То есть, думается, развернули б перед людьми настоящую перспективу перерождения (а не: первая потребность человека - труд) - может, и согласились бы перерождаться. А не стали б тормозом на этом пути. Более того. Стали перерождаться в потребительском, капиталистическом направлении.
И посетили, наверно, Киру Муратову вообще сомнения: а мыслимо ль прннципиально построение коммунизма. Ведь не только стремление к высокому заложено в человека, но и стремление к низкому.
И тут ей очень пригодился Высоцкий (в фильме - геолог Максим, несчастная любовь и Валентины Ивановны, и Нади, её теперь домработницы, а в прошлом, - когда и познакомилась она с Максимом, - посудомойкой и подающей в придорожном буфете). Высоцкий - для понимающих - воплощение борьбы за настоящий социализм (с отмирающим государством и нарастающей гражданской активностью каждого). Ну и с самосовершенствованием каждого. Ибо он творец-гений. В потенции способный поднять массы выше себя-низких. И… бабник. Чуть не секс-символ того времени. Несущий с собой личное несчастье женщинам, встречающимся ему.
Слава богу я, говорили, похожий на него в профиль,
во всём остальном ничем до него не дотянув, никого, ну так мне кажется, не сделал несчастной.
Чтоб Максим много высокого обещал, вставлены исполняемые Высоцким песни, все сплошь толкуемые (если глубоко) как выражающие борьбу за тот самый настоящий социализм. А, чтоб Максим обманывал те обещания, каждая песня даётся коротким отрывочком. Они, да, всем известны. Но. Обрывание того известного как-то досаждает.
Нет, Максим не сделан злостным пачкуном. Надю он взял, когда Валентина Ивановна его выгнала из квартиры за непереносимость этих коротких его приездов и долгих отъездов в экспедиции. А обратно к Валентине, он, уверенный, что она его примет, вернулся после того, как Надя к нему не приехала, получается, после такого разговора:
- Осенью на Местае рудник начнут строить. Должны начать. Сперва столовку будут ставить. Это уж, как всегда. Сумеешь поваром? Должна суметь.
Она проводит ладонью по его лицу.
Он прижимает её ладонь щекой к своему плечу.
[Любят же друг друга!]
Он поворачивается и уходит. Она обессилено садится на землю.
И… поехала смотреть, кто та, с кем он живёт между экспедициями. И… уступила его той, как более достойной. И права, собственно. Вот он же к ней возвращается. На своих условиях кратковременности.
Какой-то нехороший человек. Как сама жизнь нехороша, когда она без полёта.
А она в СССР стала без полёта.
.
Два слова о музыке Олега Каравайчука.
Она звучит три раза. – Первый, когда Максим лежит на коленях своей Вали, и та истекает блаженством, но и досадой, что она Максима любит просто за красоту, хотела бы глубже, но он не даётся. – Второй, когда Максим буквально влюбляет в себя давшую слабину зампредседательшу, не только подписавшую ему какую-то бумагу, нужную тому, и согласившуюся пойти с ним в ресторан, и вот он её провожает домой, и она буквально и переносно теряет голову. – Третий раз – с переходом в ярость – когда Надя уходит непосредственно перед возвращением Максима к Вале, которая, и ненавидя его за мучения ожидания после коротких встреч, не в силах его не принять обратно на его условиях.
Мне представляется, что тут в ярости – Муратова выражает своё экстремистское неприятие низкого в человеке, именуемого в быту любовью. Словно она корень социального зла.
Всюду Муратова – представитель настоящего реализма, как чуяния того в социуме (катастрофы коммунистической идеи), что ещё никто, кроме неё, не чует. Она нейтрально, отстранёно и непредвзято показывает всё вокруг.
А в финальной музыке взята (может, неправомерно) образом причины краха идеи коммунизма… простая плотская любовь.
6 декабря 2025 г.