— Опять гречка сухая. В горле застревает, хоть бы подливы какой плеснула. Или масла не жалела, — буркнул Виктор, ковыряя вилкой в тарелке. Звук металла о фаянс был противным, скрежещущим, словно кто-то водил гвоздем по стеклу.
Татьяна не обернулась. Она стояла у раковины, глядя в темное окно. Четыре часа дня, а на улице уже хоть глаз выколи. Ноябрьская темень давила на стекла, пытаясь просочиться на кухню. На подоконнике в горшке доживала свой век герань — сухие листья скрутились в трубочки, но выбросить рука не поднималась.
— Слышишь, чего говорю? — голос мужа стал громче, требовательнее. — Масла, говорю, нет? Экономим? На мне экономим, да?
— Там масло, — ответила Таня ровно, глядя на свое отражение в стекле. Серый халат, усталое лицо, морщина между бровей, которая уже не разглаживалась даже во сне. — На дне тарелки. Перемешай.
— Перемешай... — передразнил он. Стул скрипнул — ножка расшаталась еще полгода назад, Виктор все обещал подклеить, да так и «ходил» стул ходуном. — У матери моей, между прочим, гречка всегда рассыпчатая была. И с луком жареным. А тут... как клейстер.
Татьяна выключила воду. Кран капнул. Раз. Два. Пауза. Три. Эта капель была саундтреком ее жизни последние лет десять. Прокладку поменять — дело пяти минут, но Витя говорил: «Не мужское это дело — в сантехнике копаться, вызови мастера». А мастера вызывать — денег жалко, да и стыдно перед чужим мужиком за такую мелочь.
Она вытерла руки вафельным полотенцем. Ткань была жесткой, застиранной.
— Не нравится — не ешь, — сказала она просто. Без злости. Просто констатация факта. Как прогноз погоды: дождь идет, ветер дует, гречка сухая.
Виктор замер с вилкой у рта. Это было что-то новенькое. Обычно Таня начинала суетиться, доставала банку с солеными огурцами, извинялась, предлагала разогреть котлету. А тут — стоит, спиной к нему, и молчит.
— Ты чего это? — он прищурился. Лицо у него было рыхлое, помятое после дневного сна перед телевизором. В майке-алкоголичке, с пятном от кетчупа на животе, он выглядел как карикатура на главу семьи. — Хамить вздумала? Я с работы пришел, устал как собака...
«С работы» — это сутки через трое на проходной, где он в основном разгадывал кроссворды и курил с мужиками. Татьяна работала медсестрой в процедурном, с восьми до пяти, каждый день, на ногах, с венами, иголками, капризными бабками и орущими детьми. Но её усталость в этом доме в расчет не бралась. Она была функцией. Стиральной машиной, мультиваркой и пылесосом в одном флаконе.
— Я тоже устала, Вить.
— От чего ты устала? Бумажки перекладывать? — он фыркнул, отшвырнул вилку. Кусок гречки отлетел на скатерть. — Дома бардак. В прихожей лампочка неделю не горит. Жрать нечего. Хорошая хозяйка, ничего не скажешь.
Татьяна подошла к столу, взяла тряпку и молча стерла гречневую крупинку. Это движение — спокойное, механическое — взбесило его больше, чем крик.
— Ты меня игнорируешь? — он привстал, нависая над столом. — Я с кем разговариваю? Со стеной?
— Я слышу тебя, Витя. Слышу, — она наконец подняла на него глаза. Взгляд был пустой, как та ноябрьская улица. — Просто говорить не о чем. Лампочку вкрути сам. Магазин в соседнем доме.
Он поперхнулся воздухом от возмущения. Лицо пошло красными пятнами.
— Ах так? Сама, значит? Ну ладно. Ладно... — он выскочил из-за стола, едва не опрокинув стул. — Я ждал, терпел. Думал, баба одумается. А ты... Ты совсем очерствела. Ни ласки, ни заботы. Мать права была.
Татьяна усмехнулась. Уголком рта. Едва заметно.
— Что, опять мама права?
— Да, права! Она говорила: «Витька, не бери её, она ж снулая рыбина, ни огня, ни уюта». А я, дурак, защищал. Любил... — он сделал драматическую паузу, ожидая эффекта. Эффекта не было. Таня налила себе остывший чай из заварника. — Знаешь что? Надоело. По горло сыт твоей "заботой". Я, может, к матери уйду. Она хоть покормит нормально. И мозг не выносит.
Это был козырь. Туз в рукаве, который Виктор доставал раз в три месяца, когда хотел почувствовать свою значимость. Обычно сценарий был такой: Таня пугалась («Куда ты на ночь глядя?»), начинала уговаривать, он ломался, потом милостиво соглашался остаться, если ему нальют сто грамм и включат футбол.
Татьяна сделала глоток. Чай был горький, перестоявший. Пленка на поверхности прилипла к губе.
— Ну иди, — сказала она.
В кухне стало тихо. Только холодильник «Саратов» затрясся, выключаясь, словно в предсмертной судороге.
— Чего? — Виктор растерянно моргнул.
— Иди, говорю. К маме. Раз там лучше.
Он постоял, переваривая. Потом его глаза сузились.
— Ты меня гонишь, что ли?
— Нет. Ты сам сказал — хочешь уйти. Я не держу.
— Ну и уйду! — рявкнул он, ожидая, что сейчас-то она опомнится. — Вот прямо сейчас соберусь и уйду! Посмотрю я на тебя, как ты одна завоешь. Кому ты нужна-то, в полтинник? С прицепом проблем, с варикозом своим?
Татьяна невольно глянула на свои ноги. Да, ноги гудели. И вены были. И возраст был. Только страха почему-то не было. Была какая-то тупая, ватная тяжесть.
— Иди, Вить. Собирайся.
Он вылетел из кухни, хлопнув дверью так, что штукатурка с косяка посыпалась на пол мелкой белой пылью.
Татьяна осталась сидеть. Она слышала, как он гремит в спальне ящиками. Как демонстративно швыряет вещи. Обычно в такие моменты она бежала следом, хватала за руки. «Прости, я просто устала, давай не будем».
Сегодня она сидела и смотрела на темное окно. В стекле отражалась кухня: старый гарнитур с отклеившейся кромкой, гора немытой посуды, которую он оставил, и женщина. Чужая, незнакомая женщина с серым лицом.
Из спальни донеслось:
— Где мои синие носки? Ты куда их засунула?
Она не ответила.
— Специально прячешь, да? Чтоб я не ушел? — он появился в дверях, держа в руках спортивную сумку. Молния на ней расходилась уже лет пять, приходилось застегивать скрепкой. — Не выйдет. Я решился. Всё. Баста.
Он начал кидать в сумку все подряд: свитера вперемешку с трусами, зарядку от телефона, зачем-то схватил с полки старый будильник, который не ходил. Это был спектакль. Театр одного актера для одного зрителя.
— Я матери сейчас позвоню, — пригрозил он, доставая телефон. — Скажу, чтоб встречала. Что жена из дома выжила.
— Звони, — кивнула Татьяна.
Виктор набрал номер, демонстративно включил громкую связь, но тут же выключил и прижал трубку к уху.
— Але? Мам? Да, это я... Нет, не случилось. Просто... Я приеду сегодня? Да, насовсем. Что? Ну... Поговорим. Да, собираюсь. Ага. Жди.
Он сбросил вызов и победно посмотрел на жену.
— Ждёт. Пироги, говорит, поставит. Видишь? Меня там любят. Ценят.
— Хорошо, — Татьяна встала и понесла тарелку с недоеденной гречкой к мусорному ведру. Вывалила содержимое. Шлепок каши о полиэтилен прозвучал как точка в предложении.
Виктор замялся. Сумка была полупустой, но делать вид, что собираешься, бесконечно было нельзя. Нужно было или уходить, или... или она должна была упасть в ноги.
— Ты даже не спросишь, когда я вернусь? — спросил он, застегивая куртку. Молния заела на животе. Он дернул, выругался.
— А ты вернешься?
— Может, и нет! Найду себе нормальную бабу. Молодую. Которая уважать будет! — он наконец справился с замком. Натянул шапку, сдвинув её на затылок, как подросток. Выглядело нелепо. Ему было пятьдесят четыре, и лысина предательски блестела даже под вязаной шерстью.
Он вышел в прихожую. Там было тесно. Обувница, вешалка, заваленная его куртками, зеркало с трещиной в углу. Татьяна вышла следом, прислонилась плечом к косяку.
Виктор обувался долго, кряхтя, наматывая шнурки на пальцы. Он все ждал. Ждал слова «стой».
— Ну, бывай, — бросил он, взявшись за ручку двери. — Счета за коммуналку на тумбочке. Сама теперь плати. И кран сама чини. Посмотрим, как ты без мужика запоешь.
Он распахнул дверь. Из подъезда пахнуло сыростью, куревом и жареной капустой.
— К маме хочешь? Скатертью дорога! — крикнула жена вслед. Голос сорвался на визг, но это был не визг истерики, а визг освобождения. Как будто пробку из бутылки вышибло.
Виктор обернулся на пороге. В его глазах на секунду мелькнул настоящий, животный страх. Он понял: она не играет.
— Ну и дура, — сплюнул он и шагнул в темноту подъезда.
Дверь захлопнулась.
Татьяна стояла и смотрела на дермантиновую обивку. Рука сама потянулась к замку. Щелк. Один оборот. Щелк. Второй. И на задвижку.
Тишина.
Она сползла по стене на пол, прямо на коврик, где стояли его грязные ботинки. Ноги не держали. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. «Что я наделала? — мелькнула паническая мысль. — Как же я теперь? Зарплата маленькая, квартплата большая... А если кран прорвет? А если одиночество?»
Она сидела, обхватив колени руками. В квартире было тихо. Ни бубнежа телевизора, ни шарканья тапок, ни претензий. Только капал кран на кухне. Кап. Кап.
И вдруг она поняла, что этот звук её не раздражает. Он был... ритмичным. Спокойным.
Татьяна поднялась. Ноги затекли, кололо иголками. Она прошла на кухню, налила себе еще чаю. Горячего. Свежего. Достала из шкафчика конфету, которую прятала от мужа (он бы сожрал все сразу), развернула фантик.
Шоколад таял на языке. Было вкусно.
Прошел час.
Татьяна включила на телефоне музыку — тихонько, какой-то старый джаз, который Витя ненавидел («Выключи эту тягомотину, дай новости послушать»). Она ходила по квартире, собирая его разбросанные вещи, которые не влезли в сумку. Носки под диваном. Зажигалка на столе. Газета в туалете.
Собрала все в большой мусорный пакет. Выставила в коридор.
«Надо бы замки сменить, — подумала она деловито. — Завтра вызову мастера. Денег найду. Зато спать буду спокойно».
В восемь вечера зазвонил городской телефон.
Татьяна вздрогнула. Аппарат висел на стене в коридоре, старый, бежевый, с витым проводом. Звонить мог только один человек. Мама Вити, Нина Андреевна. Мобильным она пользоваться не любила, считала, что «облучают».
Таня сняла трубку.
— Але?
— Танька! — голос свекрови визжал так, что пришлось отодвинуть трубку от уха. — Ты чего творишь, паразитка?!
— И вам добрый вечер, Нина Андреевна, — спокойно ответила Татьяна. — Что случилось?
— Что случилось?! Она еще спрашивает! Ты зачем Витеньку из дома выгнала? На ночь глядя! Зимой!
— Он сам ушел. К вам. Сказал, вы его ждете с пирогами.
— С какими пирогами?! — завопила свекровь. — Ты в своем уме? Куда ко мне? У меня давление двести! У меня... у меня ремонт! И вообще, я... я не дома!
Татьяна нахмурилась.
— Как не дома? Он же вам звонил час назад. Вы сказали "жди".
В трубке повисла пауза. Тяжелая, липкая. Слышно было, как Нина Андреевна тяжело дышит.
— Никто мне не звонил, — сказала она вдруг тихо и совсем другим тоном. Испуганным. — Тань... Ты чего? У меня телефон молчал весь вечер. Я сериал смотрела.
У Татьяны похолодело внутри.
— Подождите. Он при мне набрал, поговорил с вами. Сказал, что едет к вам жить.
— Врет он все! — снова сорвалась на крик свекровь. — Не звонил он! И ехать ему сюда нечего! Не пущу! Слышишь, Таня? Не пущу! Пусть возвращается и в ногах валяется! Мне тут... мне тут не до него сейчас!
И она бросила трубку. Гудки ударили по ушам.
Татьяна медленно опустила руку с трубкой. Что за ерунда? Кому он звонил? Или он просто имитировал разговор, как в плохом кино? Чтобы напугать?
Но куда он тогда пошел с сумкой на ночь глядя? Денег у него — кот наплакал, до зарплаты неделя. Друзей особых нет, только собутыльники гаражные.
Она прошла в спальню. Села на кровать. Взгляд упал на прикроватную тумбочку мужа. Верхний ящик был чуть приоткрыт. Обычно он запирал его на ключик, который носил на связке, но в суматохе сборов, видимо, забыл. Или замок сломал, когда дергал.
Татьяна никогда не лазила по его вещам. Брезговала. Да и что там искать? Кроссворды да заначку в сто рублей?
Но сейчас что-то толкнуло ее. Она выдвинула ящик.
Там был хлам: старые батарейки, какие-то винтики, просроченные таблетки от желудка. И папка. Синяя пластиковая папка, туго набитая бумагами.
Татьяна достала её. Открыла.
Сверху лежал договор. Свежий, октябрьский. Буквы плясали перед глазами.
«Договор микрозайма... Сумма: 800 000 рублей... Процентная ставка... Залог...»
Она перелистнула страницу. Сердце пропустило удар.
В залоге значилась не квартира. Квартира была записана на Татьяну, доставшись ей от родителей, он не мог её заложить.
В залоге значился автомобиль.
У них никогда не было «Тойоты». У них был старый «Рено Логан», который сгнил в гараже три года назад.
Татьяна листала дальше. Договор купли-продажи. На имя Виктора. Дата — месяц назад. Он купил машину? За восемьсот тысяч? Где она?
И тут из папки выпала фотография. Небрежно распечатанная на цветном принтере, видимо, для хвастовства.
На фото был Виктор. Он стоял, облокотившись на блестящую черную иномарку. Он улыбался так, как не улыбался Тане уже лет двадцать — широко, зубасто, молодо. А рядом с ним, положив руку ему на плечо, стояла женщина.
Молодая. Яркая. В красном пуховике. Беременная. Живот был уже большой, месяце на седьмом.
Татьяна поднесла фото к глазам. Руки дрожали так, что бумага шелестела.
На обороте ручкой было написано: «Ждем нашего богатыря. Спасибо за тачку, папуля!»
В коридоре резко, требовательно зазвенел дверной звонок.
Дзыннннь! Дзыннннь!
Татьяна дернулась, выронив фото. Оно спланировало на пол, лицом вверх. Улыбающийся Виктор смотрел на жену с пола, а беременная незнакомка в красном пуховике, казалось, подмигивала.
Звонок не унимался. Кто-то настойчиво давил на кнопку, не отпуская. А потом в дверь ударили кулаком.
— Открывай! Мы знаем, что он здесь! — грубый мужской голос. Не Витя. Совсем не Витя.
И следом — женский плач. Тонкий, истеричный:
— Витя! Витенька, открой! Мне рожать скоро, куда ты пропал?!
Татьяна сидела на кровати, глядя на синюю папку. В прихожей разрывался звонок. За дверью стояла чужая жизнь её мужа, о которой она не подозревала тридцать лет. Или год?
Она медленно встала. Подошла к двери спальни.
Звонок смолк. Послышался скрежет в замке. Кто-то снаружи вставил ключ.
У Вити был ключ. Но он ушел.
Ключ повернулся. Один оборот.
Татьяна вспомнила, что забыла вынуть свой ключ из скважины изнутри, когда закрывалась на задвижку. Снаружи открыть было нельзя.
— Занято там, что ли? — рыкнул мужской голос за дверью. — Ломай, Миха.
Послышался звук работающей дрели.
Татьяна попятилась назад, в темноту коридора, прижимая к груди синюю папку, как щит...
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.