— Ты бы хоть карманы проверял, прежде чем в корзину всё сваливать. Опять чеки, фантики какие-то… Я тебе что, енот-поласкун — мусор перебирать?
Марина привычно ворчала, не ожидая ответа. Ответы в этом доме давно стали роскошью, как и хорошая колбаса без сои. Виктор, её муж, сидел в соседней комнате, уткнувшись в телевизор. Там кто-то кого-то убивал, или любил, или делил наследство — обычный вечерний шум, заменяющий общение.
В ванной пахло сыростью и дешевым порошком «Лавандовый луг», который пах чем угодно, но только не лавандой. Марина вздохнула, расправляя воротник белой рубашки мужа. Ткань была жесткой, неприятной. «Надо кондиционер купить, — мелькнула мысль. — Хотя зачем? Всё равно не оценит».
Она уже занесла руку, чтобы отправить рубашку в жерло стиральной машины, когда взгляд зацепился за пятно.
Марина замерла.
Свет в ванной был тусклый, одна лампочка перегорела еще во вторник, а Виктор всё «забывал» купить новую. Но этого света хватило.
На белоснежном вороте, прямо у верхней пуговицы, расплылся жирный, наглый след. Ярко-рубиновый. С легким перламутром.
Марина поднесла ткань к глазам. Понюхала. Запах был сладковатый, химический, с ноткой ванили. Дешевая косметика. Или, наоборот, дорогая, но старая.
Сердце почему-то не екнуло, не оборвалось. Оно просто тяжело, глухо ударило в ребра, как молоток по сырому дереву. Раз. Два.
— Вить! — крикнула она. Голос прозвучал хрипло, пришлось откашляться. — Витя!
— Ну что там? — донеслось из зала. Недовольно. Отвлекли барина.
— Иди сюда. Быстро.
Шлепанье тапочек. Скрип половицы в коридоре — той самой, которую он обещал прикрутить еще весной. В проеме появился Виктор. В растянутых трениках, с пультом в руке. Лицо помятое, глаза сонные. Пятьдесят четыре года, а вид такой, будто жизнь его не просто побила, а еще и ногами потопталась.
— Чего шумишь? Соседи спят уже.
Марина молча протянула ему рубашку. Ткнула пальцем в воротник.
— Это что?
Виктор сощурился, наклонился ближе. Почесал небритую щеку.
— Пятно.
— Я вижу, что пятно. Я спрашиваю: это что?
— Ну… кетчуп, наверное. В столовой ели, капнул.
— Кетчуп? — Марина усмехнулась. Усмешка вышла кривой, недоброй. — Кетчуп с перламутром? Витя, ты меня за идиотку держишь?
— Да какой перламутр, Марин? Тебе мерещится. Освещение плохое.
— Освещение нормальное. Это помада. — Она произнесла это слово тихо, но отчетливо. Как приговор. — Это не моя помада, Витя. У меня такой нет и никогда не было. Я пользуюсь матовой, коричневой. А это… это рубиновая. Как у буфетчицы вокзальной.
Виктор дернулся, будто его ударили. Сонливость слетела мгновенно. Глаза забегали — влево, вправо, на стиралку, на кафель. Классика жанра. Если бы Марина писала детектив, она бы сказала: «Подозреваемый поплыл». Но это был не детектив. Это была её ванная, её стиралка и её муж.
— Марин, ну ты чего начинаешь-то? На пустом месте. Ну, может, в транспорте прижались. Давка же в автобусе, сама знаешь. Час пик. Кто-то лицом ткнулся.
— В воротник? Изнутри? — Марина вывернула рубашку. Пятно было четким, впечатанным. — Это кто ж так к тебе прижимался, Витя? Карлик? Или ты на руках кого-то держал?
Он покраснел. Пятнами. Шея пошла красными разводами, как у индюка.
— Ты… ты бред не неси. Всё, я спать пошел. Голова болит от твоих фантазий.
Он развернулся и попытался уйти. Тактика страуса: спрятал голову в песок — и проблемы нет.
— Стоять! — Марина не кричала, но в голосе зазвенел металл. Тот самый, которым она на работе водителей фур строила. — Рубашку забери.
Она швырнула белую ткань ему в лицо. Рубашка шлепнулась, сползла на пол. Виктор замер.
— Сама стирай, — буркнул он, не оборачиваясь. — Ты жена или кто?
— А ты муж? — спросила она в спину.
Ответа не последовало. Дверь в комнату захлопнулась.
Марина осталась одна. Гудела стиральная машина, набирая воду для остального белья. Капал кран. Кап-кап. Кап-кап. Как китайская пытка.
Она опустилась на край ванны. Ноги вдруг стали ватными. Внутри, в животе, закручивался ледяной узел. Не от ревности, нет. Ревность — это для молодых, горячих. А тут было другое. Брезгливость. И страх.
Страх перемен.
Двадцать восемь лет брака. Двое детей, уже взрослых, разъехались. Ипотека выплачена. Дача достроена. Казалось бы — живи да радуйся. Жди внуков, вари варенье, ругайся на правительство. Стабильность.
И вот — рубиновое пятно. Как клякса в тетради отличницы.
Марина подняла рубашку с пола. Брезгливо, двумя пальцами. Поднесла к лицу еще раз. И тут её накрыло второй волной.
Запах.
Сквозь сладкую ваниль дешевой помады и собственный запах мужа пробивалось что-то еще. Еле уловимое.
Запах мокрой шерсти и… дыма. Не сигаретного. Дыма от костра. Или от печки.
«Где он мог быть? — лихорадочно соображала Марина. — Сказал, что на работе завал, отчетный период. Пришел в девять. Трезвый. Ну, почти. Глаза только бегали».
В офисе печей не топят. И костров не жгут.
Марина сунула рубашку в таз, засыпала порошком. Яростно, зло. Так, что белые крупинки разлетелись по полу. Пусть отмокает. А завтра… завтра она разберется.
Но спать она не пошла.
На кухне было холодно. Батареи грели еле-еле — опять в ЖЭКе что-то намудрили или экономят. За окном — ноябрьская хмарь. Четыре часа дня — уже сумерки, а сейчас, в полночь, и вовсе чернота, хоть глаз коли. Ветер швырял в стекло горсти мокрого снега. Слякоть. Грязь.
Марина сидела за столом, обхватив ладонями чашку с давно остывшим чаем. На поверхности плавала пленка. Противно.
Она думала.
Виктор никогда не был бабником. Ленивый — да. Прижимистый — бывало. Но по бабам не бегал. Ему лень было бы ухаживать, врать, тратить деньги. Он даже цветы ей дарил только на Восьмое марта, и то, если напомнить.
«Может, и правда в автобусе? — уговаривала она себя. — Ну мало ли сумасшедших. Ткнулась какая-нибудь бабка накрашенная…»
Нет. Пятно было изнутри воротника. Это значит, рубашка была расстегнута. Или снята.
Марина встала, вылила чай в раковину. Грохот воды показался оглушительным в ночной тишине.
Надо проверить.
Она на цыпочках прошла в прихожую. Куртка Виктора висела на вешалке, тяжелая, пропитавшаяся сыростью улицы. Марина пошарила по карманам.
Ключи от машины. Зажигалка (он вроде бросил курить, а зажигалка есть). Мелочь. Смятый чек из «Пятерочки» — хлеб, молоко, сигареты. Ага, всё-таки курит.
Внутренний карман. Пусто.
Задний карман джинсов, брошенных на пуфик. Пусто.
Телефон? Он с ним спит, под подушкой держит. В последнее время пароль сменил, сказал — на работе требование безопасности. Ага, безопасности. От жены.
Марина вернулась на кухню. Взгляд упал на сумку Виктора — старый кожаный портфель, с которым он ходил еще лет десять назад, а потом забросил на антресоли. Сегодня он почему-то пришел с ним, а не с рюкзаком.
Странно.
Портфель стоял в углу, за холодильником. Словно спрятанный.
Марина присела на корточки, расстегнула молнию. Старая кожа скрипнула. Внутри пахло пылью и старыми бумагами.
Папка с документами. Какие-то чертежи (он же не инженер, зачем ему?). И пакет. Обычный целлофановый пакет, завязанный узлом.
Марина развязала узел.
Внутри лежали:
1. Шерстяные носки. Грубой вязки, серые. Влажные. Отсюда и запах мокрой шерсти.
2. Банка тушенки. Дорогая, «армейская».
3. И маленький, потертый блокнот в черной обложке.
Марина открыла блокнот. Страницы были исписаны цифрами. Столбики цифр, даты, суммы.
«14.10 — 5000. Песок».
«20.10 — 12000. Доски».
«01.11 — 3000. Доставка».
И последняя запись, сегодняшняя:
«05.11 — Финал. Всё».
Марина захлопнула блокнот. Руки дрожали.
Что за стройка? У них дача достроена пять лет назад. Гараж? У него нет гаража, машина во дворе гниет. Любовнице дом строит?
На зарплату менеджера среднего звена? Не смешите.
Она сунула руку глубже в портфель. Пальцы нащупали что-то твердое и холодное на дне.
Связка ключей.
Три ключа. Новенькие, блестящие. На брелоке — логотип какого-то жилого комплекса. «Зеленые аллеи». Марина знала этот комплекс, он строился на выезде из города, в промзоне. Дешевое жилье, муравейники.
Откуда у Виктора ключи от квартиры?
В голове начал складываться пазл, но картинка выходила страшная.
Помада. Стройматериалы. Ключи от новой квартиры.
У него другая семья.
Всё сходилось. Задержки на работе. Отсутствие денег («Марин, премию урезали, кризис»). Отрешенный взгляд.
Он завел вторую семью. Там, видимо, молодая, раз помада такая яркая. Ремонт ей делает. Квартиру купил… в ипотеку? Или накопил? Тайком от неё?
Марину замутило. К горлу подкатил ком. Она вспомнила, как три года назад ходила в старых сапогах, экономила, чтобы Вите зубы сделать. Импланты. Дорогие. «Ты же лицо фирмы, Витюш».
А он, значит, «лицом фирмы» теперь в чужие воротники тычется?
Она положила всё обратно. Застегнула портфель. Вернула на место.
Действовать надо холодно. Истерика ничего не даст. Если она сейчас его разбудит и начнет орать, он выкрутится. Скажет — другу помогал, ключи на хранение дали.
Нужны доказательства. Железные.
Утро началось с головной боли и серого неба за окном. Ноябрь душил город.
Виктор вел себя как ни в чем не бывало. Пил кофе, шуршал новостями в телефоне. Рубашку не искал. Надел свитер.
— Ты сегодня во сколько будешь? — спросила Марина, поворачиваясь к плите. Она жарила сырники. Запах пригоревшего масла смешивался с запахом его одеколона. Тошнотворный коктейль.
— Как обычно. Может, задержусь на часок. Отчетность же.
— Понятно. Отчетность.
Она поставила перед ним тарелку. Сырники вышли бледными, один развалился.
— Марин, ты чего такая? Не выспалась? — он попытался изобразить заботу.
— Выспалась.
— Слушай, насчет вчерашнего… Ну, рубашки. Ты извини, я правда не знаю, откуда это. Может, и правда в толкучке. Я ж тебя люблю, Марин. Зачем мне кто-то? Нам уже о пенсии думать надо, а не о бабах.
Он попытался улыбнуться. Улыбка вышла жалкой, виноватой.
Марина посмотрела на него. Внимательно. На его редеющие волосы, на мешки под глазами, на крошки в уголках губ.
«Врешь, — подумала она. — Как дышишь, врешь. О пенсии он думает. С ключами от новостройки в портфеле».
— Ешь, — сказала она сухо. — Остынет.
Виктор быстро дожевал, чмокнул её в щеку (она едва удержалась, чтобы не отшатнуться) и убежал.
Марина подошла к окну. Посмотрела вниз, во двор. Вот он вышел из подъезда. Сел в их старенький «Рено». Машина долго не заводилась, чихала. Аккумулятор садится. На новый денег «нет».
«Рено» наконец фыркнул сизым дымом и пополз со двора.
Марина развернулась.
Сегодня суббота. У неё выходной. У Виктора — «рабочая суббота».
Она взяла телефон.
— Алло, Лен? Привет. Слушай, ты можешь мне машину одолжить на пару часов? Моя не завелась, а мне к маме надо срочно, лекарства отвезти. Да, знаю, что гололед. Я аккуратно. Спасибо, золотая. Бегу.
Ленка, соседка снизу, была безотказной, хоть и сплетницей.
Через двадцать минут Марина уже сидела за рулем Ленкиного «Киа», стараясь не дышать — в салоне пахло ванильным ароматизатором, до боли похожим на запах той самой помады.
Она знала, куда ехать.
«Зеленые аллеи».
Если ключи у него, значит, он там бывает. Если у него там «финал» ремонта, как написано в блокноте, значит, он поедет туда. Не на работу.
Марина вырулила на проспект. Пробки были небольшие — все нормальные люди спали в субботу утром.
ЖК «Зеленые аллеи» встретил её грязью, строительными заборами и унылыми коробками многоэтажек, раскрашенными в ядовито-яркие цвета. Маркетологи называют это «позитивный квартал». Выглядело это как гетто для клоунов.
Марина припарковалась у супермаркета, откуда просматривался въезд.
Ждать пришлось долго. Час. Полтора. Ноги замерзли, печка в Ленкиной машине грела плохо. Марина грызла ноготь — дурацкая привычка, от которой она отучилась еще в институте, но сейчас накрыло.
В 11:15 появился знакомый «Рено».
Сердце ухнуло в пятки.
Виктор проехал мимо шлагбаума (охрана пропустила его без вопросов — значит, примелькался) и завернул во двор третьего корпуса.
Марина выждала пару минут и двинулась следом. Пешком.
Двор был забит машинами. Детская площадка, засыпанная мокрым снегом. Ветер гонял по асфальту пустой пакет.
Машина Виктора стояла у третьего подъезда. Пустая.
Марина подошла к двери подъезда. Домофон. Универсального кода она не знала.
«Думай, Марина, думай. Ты логист. Ты решаешь проблемы с доставкой грузов в Норильск в метель. Ты сможешь попасть в подъезд».
Ждать, пока кто-то выйдет? Можно замерзнуть.
Она набрала номер квартиры наугад. 45.
— Кто? — проскрипел старушечий голос.
— Почта. Заказное письмо, — соврала Марина уверенно.
— Какая почта в субботу? Оферисты! — и трубку бросили.
Марина выругалась. Набрала 48.
— Да?
— Доставка суши. Ошиблись, домофон не работает, откройте, пожалуйста, холодно стоять.
— Проходите, — молодой мужской голос. Щелчок.
Марина нырнула в тепло подъезда. Пахло свежим бетоном и жареным луком.
Лифт не работал. На дверях висела бумажка: «Ремонт». Значит, пешком.
На каком он этаже?
В блокноте не было номера квартиры.
Марина остановилась на втором этаже, прислушалась. Тишина.
Третий. Тишина.
Четвертый. Слышно, как где-то сверлят. Звук перфоратора — музыка новостроек.
Пятый.
На пятом этаже дверь одной из квартир была приоткрыта. Оттуда тянуло сквозняком и… тем самым запахом. Мокрой шерсти и дыма.
Марина подошла ближе. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах.
Дверь была новая, железная, но еще в пленке. Номер квартиры написан мелом на стене: 54.
Марина толкнула дверь. Она подалась бесшумно.
Коридор. Пустой. Обои не поклеены, голые бетонные стены. На полу — следы грязных ботинок.
— Витя? — позвала она шепотом.
Тишина.
Она прошла дальше. Комната.
Посреди комнаты, на расстеленных газетах, сидел Виктор.
Он был не один.
Рядом с ним, на перевернутом ведре из-под шпатлевки, сидела женщина. Молодая? Нет. Ровесница Марины. Может, чуть моложе. Полная, в вязаной кофте.
На полу между ними стояла портативная газовая горелка (вот откуда запах дыма!), на которой кипел маленький чайник. И лежала та самая банка тушенки, уже открытая.
Женщина что-то говорила Виктору, активно жестикулируя. На губах у неё горела ярко-рубиновая помада. Та самая.
Виктор кивал, держа в руках кусок хлеба с тушенкой. Вид у него был… счастливый. Спокойный. Таким Марина не видела его лет десять. Дома он всегда был либо усталым, либо раздраженным. А тут — сидит на бетоне, жрет холодную тушенку и улыбается.
Марина сделала шаг вперед. Половица под ногой (тут был черновой пол из фанеры) скрипнула.
Виктор резко обернулся.
Хлеб выпал из его рук. Упал маслом (жиром) вниз, прямо на газету.
— Ма… Марина? — он побелел.
Женщина с помадой тоже обернулась. У неё было простое, грубоватое лицо. Глаза добрые, но испуганные.
— Витенька, это кто? — спросила она. Голос у неё был низкий, прокуренный.
— Это… — Виктор сглотнул. — Это жена моя. Марина.
Женщина ойкнула и прикрыла рот ладонью.
Марина стояла, прислонившись плечом к косяку. Ноги не держали.
— Значит, отчетность, — сказала она. Голос звучал странно спокойно, будто со стороны. — Значит, пенсия. Значит, денег нет на аккумулятор.
— Марин, я всё объясню… — Виктор начал вставать, опрокинув ведро.
— Сиди! — рявкнула она.
Он сел обратно.
— Кто это, Витя? — Марина кивнула на женщину. — Твоя… муза? Вдохновительница на ремонт?
Женщина вдруг встала. Расправила кофту.
— Вы не думайте ничего такого, — сказала она твердо. — Я не любовница. Я…
— Молчи, Галя! — крикнул Виктор. Впервые за много лет он повысил голос. — Не надо. Я сам.
— Нет уж, пусть скажет, — Марина прошла в комнату. Ей вдруг стало жарко. Она расстегнула пальто. — Говори, Галя. Кто ты?
— Я сестра его, — выпалила женщина.
Марина замерла.
— Сестра? У Вити нет сестры. Он один в семье. Мать умерла, отец ушел, когда ему пять было. Я знаю всю его родню до седьмого колена.
— Есть, — тихо сказал Виктор. Он смотрел в пол. — Сводная. По отцу. Я сам узнал полгода назад. Нашла меня.
Марина перевела взгляд с мужа на «Галю». Действительно, что-то было общее. Нос. Форма ушей.
— Допустим, — сказала Марина. — Допустим, нашлась сестра. Радость-то какая. «Жди меня» плачет. А прятаться зачем? Зачем врать? Зачем квартиру эту… — она обвела рукой голые стены. — Это ты ей купил? На наши деньги?
— Не купил, Марин! — взмолился Виктор. — Это её квартира! Ей от бабки досталась, но тут голые стены были. Жить негде. Она из деревни приехала, там дом сгорел. Я просто помогал… Ремонт сделать. Материалами. Руками. Ну не мог я бросить! Кровь всё-таки.
— А мне сказать? — Марина почувствовала, как внутри поднимается горячая, удушливая волна обиды. — Я что, зверь? Я бы не поняла?
— Ты? — Виктор поднял на неё глаза. В них вдруг проступила злость. — Ты бы не поняла, Марин. Ты бы начала считать. «Зачем нам лишние рты?», «У нас ипотека была», «Нам на старость надо». Ты же каждую копейку считаешь! Ты же меня за каждую банку пива пилишь! Я побоялся. Думал, сделаю по-тихому ремонт, она устроится на работу, и тогда расскажу. Как факт.
Марина молчала. Слова мужа били хлестко, наотмашь. «Каждую копейку считаешь». Да, считаю. Потому что если я не буду считать, мы по миру пойдем!
— А помада? — спросила она тихо.
— Что помада? — не поняла Галя.
— Вчера. На рубашке.
— А… — Галя покраснела. — Это мы прощались вчера. Я его обняла, расчувствовалась. Спасибо говорила. Он же мне жизнь спас, по сути. Если бы не Витя, я бы на вокзале ночевала.
Вроде всё сходилось. Пазл сложился. Не любовница. Сестра. Благородный поступок. Помощь родственнице.
Марина должна была почувствовать облегчение.
Но она не чувствовала.
Она смотрела на эту убогую квартиру, на банку тушенки, на счастливое лицо мужа, которое сменилось страхом и злостью, и понимала: дело не в сестре.
Дело в том, что здесь, среди голого бетона и пыли, с этой простой, грубой бабой, ему было лучше, чем дома.
Здесь он был героем. Спасителем. Мужиком.
А дома он был «подай-принеси», «поменяй лампочку», «почему мало заработал».
— Ты врал мне полгода, — сказала Марина. — Ты воровал деньги из семейного бюджета. Ты тратил наши выходные на… это.
— Я не воровал! Я свои тратил! С подработок!
— У нас нет «своих» денег, Витя. У нас семья. Была.
— Марин, ну не начинай…
В этот момент у Виктора в кармане зазвонил телефон. Громко, резко. Рингтон был незнакомый — какой-то шансон.
Виктор дернулся, хотел сбросить, но Марина оказалась быстрее. Она выхватила телефон у него из рук.
На экране высветилось имя:
— Отдай! — Виктор вскочил.
Но Марина уже нажала «принять» и включила громкую связь.
— Виктор Петрович? — раздался деловой женский голос. — Это нотариус Белова. По поводу дарственной. Документы готовы. Вы сегодня подъедете подписывать? Напоминаю, речь идет о квартире по адресу…
Марина слушала. Адрес был не этот. Не «Зеленые аллеи».
Адрес был другой. Знакомый до боли.
Это был адрес их дачи. Той самой, которую они строили десять лет. Их гордость. Их будущее гнездо.
— …дарственная на имя Галины Петровны Сидоровой, — продолжал голос в трубке. — Вы подтверждаете?
В комнате повисла тишина. Слышно было только, как шумит горелка и где-то далеко воет собака.
Марина медленно опустила телефон. Посмотрела на мужа. На «сестру».
— Дача? — прошептала она. — Ты переписываешь на неё нашу дачу?
Виктор молчал. Он стал серым, как бетонная стена за его спиной.
Галя опустила глаза и начала ковырять ногтем (с тем самым рубиновым лаком) пятно на штанах.
— Витя? — голос Марины сорвался.
— Ей жить негде… — пробормотал он. — А дача… мы там только летом. А она могла бы жить постоянно. Утеплить только…
— Ты… отдаешь… мой дом… этой женщине?
— Она моя сестра! — крикнул Виктор. — И ей нужна помощь! А у нас есть квартира! Нам хватит! Ты вечно жадничаешь, тебе всё мало!
Марина попятилась. Воздуха не хватало. Стены новостройки, казалось, начали сжиматься.
Это было не просто предательство. Это было уничтожение. Он не просто спал с кем-то. Он решил распорядиться их общим трудом, её потом и кровью, ради своего желания быть «хорошим братом». Или кем он там ей приходится на самом деле.
— Значит, так, — сказала Марина. В голове вдруг стало ясно и пусто. — Ключи от машины. Сюда.
— Что?
— Ключи от машины положи на ведро. Быстро.
Виктор машинально достал ключи.
— Марин, давай дома поговорим…
— Дома у тебя больше нет, — сказала она. — И дачи нет. И машины нет.
Она схватила ключи.
— Постой! — Виктор шагнул к ней.
Марина выскочила в коридор.
— Не подходи! — крикнула она. — Засужу! Всё отсужу! Бомжом останешься со своей Галей!
Она бежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Слышала, как Виктор бежит за ней, кричит что-то жалкое, оправдывающееся.
— Марин! Это же просто бумаги! Я не подписал еще!
Она вылетела из подъезда. Холодный ветер ударил в лицо, смешанный с мокрым снегом.
Руки тряслись так, что она не могла попасть ключом в замок «Рено».
Наконец дверь открылась. Она прыгнула на водительское сиденье, заблокировала двери.
Виктор подбежал, начал дергать ручку. Стучать в стекло.
— Открой! Поговорим! Ты не так поняла!
Лицо его за стеклом было искаженным, рот открывался, как у рыбы. Помада Гали (видимо, он вытерся) осталась у него на щеке бледным розовым следом.
Марина завела двигатель. Слава богу, машина не подвела.
Она рванула с места, едва не задев мусорный бак.
В зеркале заднего вида она видела, как Виктор стоит посреди грязного двора, в одной рубашке (той самой, постиранной), и смотрит ей вслед. Рядом появилась Галя, накинула ему на плечи куртку.
Марина выехала на трассу. Слезы застилали глаза. Она ревела в голос, воя в унисон с мотором.
Как он мог? Дачу! Их дачу! Где она каждый куст смородины своими руками сажала!
Телефон на пассажирском сиденье (она забрала его у Виктора) звякнул. Пришло сообщение.
Марина скосила глаза.
От абонента
Марина удивилась. Дочь, Катя, редко писала отцу.
Текст сообщения всплыл на экране блокировки:
*«Пап, ну что, ты сказал маме про кредит? Коллекторы уже звонят мне. Ты обещал закрыть до конца недели. Если мама узнает, что ты заложил квартиру, она нас убьет».*
Марина резко ударила по тормозам. Машину занесло на скользкой дороге, развернуло поперек полосы. Сзади кто-то отчаянно засигналил.
Она сидела, вцепившись в руль, и смотрела на экран.
Дача — это были цветочки.
Квартира. Их единственная квартира, где они живут.
Заложена.
И коллекторы звонят дочери.
Мир не просто треснул. Он рухнул, погребя её под обломками.
Сзади, прямо в бампер «Рено», с визгом тормозов влетел черный джип. Удар. Хруст пластика.
Голова Марины мотнулась, ударилась о подголовник. Темнота на секунду.
Она открыла глаза. Из джипа выходил огромный мужик в кожаной куртке, с битой в руке. Он шел к ней. Лицо его не предвещало ничего хорошего.
А Марина вдруг засмеялась. Истерично, страшно.
У неё нет мужа. Нет дачи. Нет квартиры (почти). А теперь еще и машины нет.
И помада — это была самая меньшая из её проблем...
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке