Галина сжимала в руках чашку с остывшим чаем и смотрела в окно. Подруга Надежда уже час пыталась её разговорить, но слова будто застревали где-то между горлом и губами.
— Галь, ну скажи хоть что-нибудь, — Надя придвинула стул ближе. — Ты меня пугаешь.
— Надь, я беременна, — голос прозвучал глухо и устало. — Два месяца. Димка знал. И всё равно полез неизвестно куда, хотя его даже не посылали туда по заданию.
Надежда замерла с чашкой на весу.
— То есть как не посылали?
— А вот так. Начальство говорит, что он действовал на свой страх и риск. Типа услышал по рации про задержание, сам туда поехал. Его никто не просил. Теперь ни компенсации, ни пенсии, ничего. Квартира съёмная, денег ноль.
Надя попыталась обнять подругу, но та отстранилась.
— Уходи. Иди к своему Сашке, к своей благополучной жизни. А я как-нибудь сама.
— Ты чего? Мы же...
— Я сказала уходи!
Хлопнула дверь. Галина прислонилась лбом к холодному оконному стеклу и наконец позволила себе заплакать. Не от горя по мужу — они с Димой особой любви друг к другу не испытывали, если честно. Просто двум одиноким людям было спокойно вместе. Плакала от страха перед будущим, которое внезапно стало таким зыбким и неопределённым.
Через неделю Галина собрала чемодан и купила билет. Родная деревня, которую она покинула пять лет назад, теперь казалась единственным местом, где можно переждать бурю. Там стоял домик бабушки — покосившийся, но свой. Платить за него не надо, а значит, есть шанс дотянуть до родов.
Автобус тащился по разбитой дороге, и с каждым километром Галина всё отчётливее понимала, что возвращается не в родные края, а в тупик. В деревне давно не было работы, магазин закрылся три года назад, до ближайшего города тридцать километров.
"Но выбора нет," — убеждала она себя, поглаживая едва заметный живот.
Дождь хлестал так, что дорогу видно не было. Галина брела по раскисшей улице, волоча за собой потрёпанный чемодан. Дома стояли с заколоченными окнами — люди разъехались кто куда, оставив деревню медленно умирать.
У калитки Галина остановилась. Доски, которыми была забита дверь, поддались не сразу. Внутри пахло сыростью и забытьём. Старый бабушкин стул, облупившаяся печка, паутина по углам.
Галина опустилась на пол прямо в луже от стекающей с одежды воды и разрыдалась. Впервые за долгое время плакала не от обиды, а от отчаяния.
Утром, когда рассвело, она вышла во двор. Соседка, баба Наталья, копалась в грядках.
— Ой, Галька! Это ты? А я думала, кто это дом открывал, — старушка оперлась на лопату. — Ты чего одна? Муж где?
Галина коротко объяснила ситуацию. Баба Наталья качала головой и причитала.
— Вот напасть какая. Ну ничего, мы тебе поможем чем сможем. У меня вон огород большой, сама уж не управляюсь. Приходи помогать, я тебе заплачу.
— Спасибо, баб Наталь. Приду обязательно.
Так началась новая жизнь. Галина вставала с рассветом и обходила соседские огороды. Копала, полола, поливала. Старушки платили мало — двести, триста рублей за целый день работы, но даже это было лучше, чем ничего. К вечеру спина ныла так, что хотелось выть, но Галина сжимала зубы и продолжала.
Она завела тетрадку, куда записывала каждый заработанный рубль. В конце страницы столбиком перечислила то, что нужно купить к рождению ребёнка: пелёнки, распашонки, одеяло, бутылочки. Напротив каждого пункта стояла цена. Внизу написала "Собрано" и подвела черту. Под чертой пусто.
Месяцы шли. Живот рос, работать становилось всё труднее. Заказов меньше не становилось, но и платить больше никто не мог — у старушек пенсии смешные.
В начале сентября по радио передали экстренное сообщение. Галина как раз разжигала печь и сначала не вслушивалась. Потом услышала слово "побег" и прибавила громкость.
"...трое заключённых совершили побег из колонии строгого режима. Все они представляют опасность. Просим граждан соблюдать осторожность и незамедлительно сообщать о любых подозрительных лицах."
Галина усмехнулась. Пусть приходят, делать ей тут всё равно нечего. Хотя... Она погладила живот. Нет, конечно, не стоит так думать. Ребёнок должен родиться, а там как-нибудь вывезут.
Вечером баба Зина попросила зайти полить парник. Галина накинула платок и вышла. Замок на двери вешать не стала — брать у неё было нечего.
Трое мужчин наблюдали из-за сарая.
— Смотри, беременная, — прошептал младший.
— Вижу, — буркнул Семён. — Значит, может и муж быть.
— Да какой муж, мы с вечера следим. Она одна.
— Ладно, идём. Нам только переодеться и отдышаться надо. Женщина в таком положении сопротивляться не будет.
Они пробрались в дом. Семён огляделся и присвистнул.
— Вот это нищета.
— Не то слово. Тут даже холодильника нет, — Пётр открыл шкафчик. — И жрать нечего. Половина хлеба только.
На столе под кружкой лежала фотография в траурной рамке. Виктор поднял её и хмыкнул.
— Мент был. Хороший мент — мёртвый мент.
— Дело не в этом, — Семён взял фотографию. — Дело в том, что мент честным был, видать. Вон как семью обеспечил.
Пётр нашёл тетрадку с записями. Полистал и передал Семёну.
— Глянь.
"Баба Зина, прополка — двести рублей. Баба Валя, полив — триста рублей." И так страница за страницей. В конце список детских вещей с ценами. И пустая строка "Собрано".
Семён опустился на стул.
— Я думал, так уже не живут. В камере, по-моему, лучше было.
— Что делать будем? — спросил Виктор.
— Не знаю как вы, а я свою долю ей оставлю, — неожиданно сказал Пётр. — Пусть хоть ребёнку что-то купит.
— И я оставлю, — кивнул Семён. — Мы ещё заработаем, а ей нужнее.
Виктор молча достал деньги и положил на стол. На столе выросла внушительная пачка — несколько сот тысяч рублей.
— Уходим, она возвращается, — Пётр выглянул в окно.
Они также бесшумно исчезли, как и появились.
Галина вошла в дом, стряхивая капли дождя с платка. Зажгла керосиновую лампу и замерла. На столе лежала стопка купюр. Рядом клочок бумаги: "На ребёнка. Больше не бедствуй."
Она опустилась на стул, боясь поверить. Пересчитала дрожащими руками. Триста тысяч. Целое состояние.
Первой мыслью было отнести в полицию. Но потом представила, как будет объяснять, откуда деньги. Как будут проверять, подозревать, может, даже заберут.
"Нет," — решила Галина. — "Это судьба. Кто-то свыше решил помочь."
Прошло семь лет.
Семён шагнул за ворота колонии и глубоко вдохнул. Свобода пахла выхлопными газами и пылью, но это был самый сладкий запах в его жизни.
Десять лет из жизни вычеркнуты. Зато есть тайник, который так и не нашли. Можно начать сначала.
Первым делом получил паспорт, потом вскрыл тайник. Купил подержанную машину на чужое имя и отправился в ту самую деревню. Семь лет он думал о беременной женщине с пустыми глазами. Интересно, как она? Жива ли? Родила ли ребёнка?
Машина свернула на знакомую улицу. Семён вспоминал каждый поворот. Остановился у того самого дома и не поверил глазам.
Вместо покосившейся лачуги стоял аккуратный домик с новой крышей. Рядом ряд теплиц. Во дворе играл мальчишка лет шести.
— Мам! Тут дядя приехал! — крикнул мальчик.
Из дома вышла женщина. Семён узнал её сразу, хотя она изменилась. Волосы собраны в косу, лицо спокойное, в глазах нет той безнадёжности.
— Здравствуйте, вам что-то нужно? — улыбнулась она.
— Я... цветы, — выдавил Семён. — За цветами.
— Ах вот оно что! Проходите, покажу, что есть.
Они обошли теплицы. Семён смотрел на ряды лилий, роз, гладиолусов и не мог отделаться от чувства гордости. Она смогла. Выкарабкалась.
— Так что возьмёте? — спросила Галина.
— Я вообще-то не за цветами, — признался он. — Хотел пожить тут немного, отдохнуть.
— Отдохнуть? В нашей деревне? — она рассмеялась. — Ну что же вы сразу не сказали! У меня летний домик есть, можете пожить. Денег не возьму, он всё равно пустует.
— Но я хоть чем-то помогу, — быстро сказал Семён.
— Вот от этого не откажусь. Помощник нужен.
Семён остался. Помогал в теплицах, чинил забор, играл с Максимом. Мальчишка прилип к нему сразу — видимо, мужского внимания не хватало.
А Галина ловила себя на том, что ждёт, когда Семён придёт к завтраку. Что прислушивается к его шагам. Что улыбается, когда он рассказывает сыну какую-нибудь историю.
Через месяц Семён понял, что уезжать не может. Не хочет. Впервые в жизни чувствовал себя на своём месте.
— Галина, мне нужно кое-что сказать, — начал он однажды вечером.
Она замерла, сжав в руках чашку.
— Я тот самый человек. Который оставил тебе деньги семь лет назад.
Повисла тишина. Галина медленно поставила чашку.
— Ты... беглый заключённый?
— Был. Отсидел десять лет. Вышел месяц назад. Приехал посмотреть, как ты. Не мог забыть.
— Почему оставил деньги?
Семён пожал плечами.
— Мы зашли в твой дом переодеться. Увидели, как ты живёшь. Тетрадку с записями. Фотографию мужа. И как-то... Все решили отдать свои доли. У нас ещё был тайник, а тебе нужнее было.
— Спасибо, — тихо сказала Галина. — Ты спас нас. Я купила теплицы, начала выращивать цветы. Теперь у меня небольшой бизнес. Мы живём нормально.
— Я рад. Правда рад.
— А ты? Чем заниматься будешь?
— Не знаю ещё. Куда-нибудь устроюсь.
— Оставайся. Навсегда. Мне нужен напарник.
Семён посмотрел ей в глаза.
— Галина, я всю отсидку о тебе думал. Знаю, звучит глупо. Но я бы хотел... Попробовать. Если ты не против.
Она молчала так долго, что Семён уже решил, что отказывает. Но потом Галина улыбнулась.
— Давай попробуем.
Через полгода они расписались. Свидетелями были баба Наталья и приехавшая из города Надежда. Галина помирилась с подругой — позвонила сама и попросила прощения за тот ужасный день семь лет назад.
— Знаешь, Надь, теперь я понимаю, что такое настоящая любовь, — призналась Галина, когда они сидели на кухне за чаем. — Когда хочется дышать одним воздухом.
Надежда обняла подругу.
— Люби, Галь. Он хороший. Прошлое у всех бывает разное. Просто забудьте его и начните заново.
— Мы так и собираемся, — улыбнулась Галина.
Максим звал Семёна папой уже через месяц. А ещё через год в семье появилась дочка. Её назвали Надеждой.
Вечерами, когда дети засыпали, Галина и Семён сидели на крыльце и смотрели на звёзды. Она думала о том, как странно порой выстраивается судьба. Как самое страшное может обернуться спасением. И как важно уметь принимать помощь, даже если она приходит из самых неожиданных рук.
— О чём задумалась? — спросил Семён.
— О том, что счастье иногда приходит очень странными путями.
Он обнял её за плечи.
— Главное, что приходит.
И Галина согласно кивнула, прижимаясь к нему теплее.