Шампанское в бокале давно выдохлось, превратившись в теплую, сладковатую жижу, но я продолжала механически подносить его к губам. Свадьба, о которой я мечтала с девичьим трепетом, к концу вечера стала напоминать затянувшийся спектакль, где актеры забыли слова, но продолжают натянуто улыбаться. Мои туфли немилосердно жали, скулы сводило от необходимости изображать безграничное счастье, а взгляд то и дело натыкался на Тамару Ильиничну.
Моя новоиспеченная свекровь сидела во главе стола, словно генералиссимус на параде. Ее пышная прическа, залитая лаком так, что, казалось, выдержит прямое попадание метеорита, возвышалась над гостями, а глаза цепко сканировали зал. Она то и дело поправляла кружевную салфетку, одергивала пиджак своего младшего сына Витеньки — тридцатилетнего крупного мужчины с лицом обиженного ребенка, который уже успел опрокинуть на скатерть соусник, — и бросала на меня взгляды, в которых читалось странное торжество. Не радость за сына, а именно торжество, какое бывает у хищника, загнавшего добычу в угол.
Олег, мой теперь уже законный муж, сидел рядом, расслабленный и немного хмельной. Он держал меня за руку, но его ладонь была влажной и какой-то вялой. Я списывала это на волнение. Все-таки свадьба — стресс не только для невесты. Мы шли к этому дню два года. Два года свиданий, прогулок под луной, совместных планов и моих отчаянных попыток понравиться его маме. Тамара Ильинична всегда держалась вежливо-холодно, называла меня «милочкой» и постоянно намекала, что Олежек достоин лучшего, но, так и быть, она смирится с его выбором.
Когда последний гость, троюродный дядя из Саратова, наконец договорил бесконечный тост про «лодку любви, которая не должна разбиться о быт», ведущий объявил завершение банкета. Я выдохнула с облегчением. Осталось совсем немного: такси, дорога домой и долгожданная тишина моей квартиры. Именно моей. Я купила эту просторную «двушку» за три года до встречи с Олегом. Работала на двух работах, экономила на отпусках, влезла в ипотеку, которую закрыла буквально за месяц до подачи заявления в ЗАГС. Это была моя крепость, мой маленький мир с бежевыми обоями и панорамным окном на кухне, где я любила пить кофе по утрам.
Мы с Олегом договорились сразу: живем у меня, потому что его родители обитали в тесной «хрущевке» вместе с тем самым Витенькой, а снимать жилье при наличии собственного было бы глупостью. Олег кивал, соглашался, говорил, что я у него «самая умная и практичная».
Такси плавно скользило по ночному городу. Огни фонарей размазывались в желтые полосы на мокром асфальте. Олег задремал, положив голову мне на плечо, и тихо посапывал. Я смотрела в окно, пытаясь поймать то самое чувство эйфории, которое должно накрывать невесту в первую брачную ночь, но внутри было пусто и тревожно. Телефон в сумочке завибрировал. Я нехотя достала аппарат, ожидая увидеть очередное поздравление от коллег или дальних родственников.
На экране светилось сообщение от контакта «Тамара Ильинична». Я удивилась. Мы расстались всего сорок минут назад, она лично целовала меня в щеку, оставляя липкий след помады, и желала «плодиться и размножаться». Зачем писать сейчас?
Я открыла мессенджер. Текст был коротким, но от него повеяло таким холодом, что я невольно поежилась, словно в салон машины ворвался ледяной ветер.
«Твоя добрачная квартира теперь наша, смирись», – написала мне свекровь через час после росписи.
Следом прилетело еще одно сообщение, смайлик: подмигивающая рожица. Я моргнула, думая, что мне показалось. Перечитала еще раз. Буквы не изменились. Смысл фразы доходил до меня медленно, как звук грома после вспышки молнии. «Наша». Не Олега, не наша с ним общая по совести, а именно «наша» в понимании всего клана его родственников.
Я толкнула мужа в бок.
— Олег, проснись.
Он недовольно замычал, пытаясь устроиться поудобнее.
— Олег! — я встряхнула его сильнее.
— Ну что? Что случилось? Мы приехали? — он потер глаза, с трудом фокусируя взгляд.
— Почитай, что твоя мать пишет. Это шутка такая?
Я сунула телефон ему под нос. Олег щурился, вчитываясь в светящийся экран. Я ждала реакции: возмущения, звонка матери с вопросом «ты что, с ума сошла?», смеха, в конце концов. Но он лишь пожал плечами и зевнул.
— Алин, ну чего ты начинаешь? Мама просто рада, что мы теперь семья. У нее своеобразный юмор, ты же знаешь.
— Юмор? — мой голос дрогнул. — Она пишет, что моя квартира теперь «их». Олег, ты понимаешь смысл слов?
— Ну, по факту она права, — он отвернулся к окну, избегая моего взгляда. — Мы же расписались. Теперь у нас все общее. Бюджет общий, жизнь общая. Значит, и квартира... в моральном смысле общая. Семья — это когда нет «твоего» и «моего».
— Подожди, — я почувствовала, как внутри закипает злость. — По закону добрачное имущество не делится. Это моя квартира. Я за нее платила, я в ней ремонт делала.
— Ой, ну началось! — Олег раздраженно махнул рукой, но в его голосе проскользнули нотки неуверенности. — Ты сейчас будешь кодексом трясти? Мама имела в виду, что мы теперь клан. Единое целое. Зачем ты ищешь негатив в первый же день? Ты просто устала, малыш. Давай дома поговорим.
Дома говорить не хотелось. Хотелось кричать. Но я сдержалась. Списала всё на алкоголь в его крови и усталость. Мы молча поднялись на этаж, молча разделись. Олег моментально уснул, а я лежала в темноте, глядя в потолок, и слушала, как гудит холодильник на кухне. Той самой кухне, которую я выбирала три месяца, сравнивая фасады и фурнитуру. Сообщение свекрови стояло перед глазами. В нем была не просто наглость, в нем была уверенность. Уверенность человека, который знает что-то, чего не знаю я.
Утро началось не с кофе и не с поцелуев. Оно началось со звонка в дверь. Настойчивого, длинного, требовательного. Я взглянула на часы: восемь утра. Голова гудела после бессонной ночи. Олег спал, накрывшись одеялом с головой. Я накинула халат и поплелась в прихожую, гадая, кого принесла нелегкая в такую рань после свадьбы.
В глазок я увидела искаженное оптикой, но до боли знакомое лицо Тамары Ильиничны. Рядом с ней переминался с ноги на ногу Витенька, нагруженный двумя огромными клетчатыми сумками, с какими в девяностые ездили челноки.
Сердце пропустило удар. Я не открыла сразу, прислонилась спиной к двери, пытаясь переварить увиденное. Звонок повторился, на этот раз сопровождаемый громким стуком кулаком.
— Алина! Открывай, я знаю, что вы дома! — голос свекрови пробивался даже через качественную шумоизоляцию.
Пришлось открыть.
— С добрым утром, молодые! — Тамара Ильинична вплыла в квартиру, как ледокол в гавань, едва не сбив меня с ног своей мощной грудью. — А вы чего спите так долго? Дел невпроворот! Витя, заноси!
Витенька, пыхтя, втащил сумки и плюхнул их прямо на мой светлый ламинат. Из одной сумки торчала ручка сковородки и край какого-то застиранного пледа. Он даже не поздоровался. Стянув кроссовки и не надев тапочки, он в одних носках прошлепал прямиком на кухню. Через секунду я услышала звук открываемого холодильника.
— Тамара Ильинична, что происходит? — я запахнула халат плотнее, чувствуя себя голой перед этими людьми в моем доме. — Зачем вы приехали в восемь утра? И что это за вещи?
— Как что? — она искренне удивилась, снимая плащ и по-хозяйски вешая его на крючок, сбросив мою любимую куртку на тумбочку. — Вещи Витеньки. Он пока у вас поживет.
— Что? — у меня перехватило дыхание. — В смысле «поживет»?
— В прямом, милочка. В нашей квартире ремонт затевается, да и тесно нам троим. А у вас двушка, места много, детей пока нет. Вторую комнату вы все равно под хлам используете, я видела. Вот Витя там и расположится. Он тихий, мешать не будет.
С кухни донеслось чавканье. Я выглянула в коридор и увидела, как Витя, не утруждая себя тарелкой, ест большой ложкой остатки нашего свадебного торта прямо из пластикового контейнера.
— Эй! — крикнула я. — Это наш торт!
Витя обернулся, с кремом на губах, и непонимающе моргнул:
— А че? Я голодный. Мать сказала, тут еды полно.
Меня затрясло. Наглость была настолько всеобъемлющей, что мозг отказывался выдавать адекватную реакцию.
— Нет, — наконец выдавила я, поворачиваясь к свекрови. — Никто здесь жить не будет. Это моя квартира, и я никого не приглашала. Витя, поставь торт на место!
Свекровь перестала улыбаться. Ее лицо мгновенно окаменело, глаза сузились.
— Твоя? Ты опять за свое? Я же тебе вчера русским языком написала. Вы теперь семья. А в семье принято помогать. Брат мужа — это святое. Или ты хочешь, чтобы твой муж с родней перессорился из-за твоей жадности?
На шум из спальни вышел заспанный Олег. Он был в одних трусах, чесал живот и щурился от яркого света из прихожей. Вид у него был растерянный.
— Мам? Витя? Вы чего тут? Рано же еще...
— Ой, сынок, проснулся! — голос Тамары Ильиничны снова стал медовым, но в нем звучали стальные нотки приказа. — Да вот, переезжаем потихоньку, как договаривались. А жена твоя уперлась, не пускает брата родного на порог. Куском торта попрекает!
Я резко повернулась к мужу, надеясь увидеть поддержку.
— Олег, объясни им! Мы же не договаривались ни о каком переезде!
Олег забегал глазами. Он посмотрел на меня, потом на грозную мать, потом на жующего Витю. Было видно, как ему хочется провалиться сквозь землю, лишь бы не принимать решение.
— Мам, ну... может, не сегодня? Мы только после свадьбы, устали... — промямлил он жалобно.
— Что значит «не сегодня»? — рявкнула Тамара Ильинична, и Олег инстинктивно вжал голову в плечи. — Мы вещи собрали, такси грузовое оплатили! Ты мать на улицу выгонишь с братом? Ты мужик или кто? Сказал жене «надо» — значит, надо!
Олег тут же переменился. Под давлением матери он мгновенно выбрал сторону силы. Он выпрямился, стараясь придать себе уверенный вид, хотя голос его предательски дрогнул:
— Алин, ну правда. Мама права. Куда им сейчас с вещами мотаться? Пусть Витя поживет. Места же хватит. Мы муж и жена, ты должна уважать мою семью.
— Уважать? — я чувствовала, как внутри ломается последняя надежда на счастливый брак. — Твой брат без спроса жрет мою еду на моей кухне, твоя мать вешает вещи на мою куртку. Это уважение? Олег, это моя квартира!
— Да что ты заладила «моя», «моя»! — взорвался вдруг Олег, скрывая свою слабость за агрессией. — Мы одна сатана теперь! Если я сказал, что брат поживет, значит, поживет. Не позорь меня перед мамой!
— Он взрослый мужик! Ему тридцать лет! Пусть снимает квартиру!
Витенька, доевший торт, вышел в коридор, вытирая руки о свои штаны:
— Я пока работу ищу. Денег нет снимать. Мам, она чего орет? Пусть заткнется, голова болит.
— Ничего, сынок, сейчас разберемся, — Тамара Ильинична погладила его по плечу, а потом шагнула ко мне вплотную. — Значит так, невестушка. Характер свой будешь показывать в другом месте. А здесь теперь командует мой сын. Он мужчина, глава семьи. Сказал — брат будет жить, значит, будет. И ключи мне дай от запасного комплекта, а то неудобно каждый раз звонить.
Она протянула руку ладонью вверх. В этом жесте было столько самоуверенности, столько презрения ко мне как к личности, что страх исчез. Осталась ледяная ясность. Я поняла: если я сейчас уступлю, моей жизни конец. Завтра здесь будет жить сама Тамара Ильинична, а я превращусь в бесправную прислугу в собственной ипотечной квартире.
Я посмотрела на Олега. Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел в пол, не смея поднять на меня глаза. Маменькин сынок. Тряпка. И как я могла не видеть этого раньше? Любовь действительно слепа.
— Вон, — тихо сказала я.
— Что? — не поняла свекровь.
— Вон отсюда. Все трое.
— Ты сдурела? — Олег наконец поднял голову. — Ты кого выгоняешь? Это моя мать! И я здесь живу!
— Это моя квартира, — я чеканила каждое слово. — И пока я единственный собственник, я решаю, кто здесь находится. У вас есть пять минут, чтобы забрать эти баулы и уйти. Иначе я вызываю полицию.
— Сынок, ты слышишь? — взвизгнула Тамара Ильинична, хватаясь за сердце. — Она нас полицией пугает! Жену свою уйми! Дай ей по шее, чтоб знала свое место!
Олег дернулся в мою сторону, его лицо покраснело.
— Алина, прекрати истерику. Никто никуда не уйдет. Извинись перед мамой и иди на кухню, ставь чайник. Быстро!
Он схватил меня за локоть. Больно, грубо. В его глазах я увидела страх — страх не передо мной, а перед матерью, если он не сможет меня укротить.
Я вырвала руку.
— Я сказала: пошли вон.
Я развернулась и пошла в комнату, где лежал телефон. Руки дрожали, но пальцы уверенно набрали номер. Не полиции. Отца. Мой папа — бывший военный, человек немногословный и тяжелый на подъем, но если дело касалось семьи, он превращался в танк. Он жил в двух кварталах от меня.
— Пап, привет. Извини, что разбудила. Приезжай срочно. Тут Олег с родней квартиру мою делят. Угрожают.
— Понял. Скоро буду. Дверь не запирай, — коротко ответил отец.
Я вернулась в прихожую. Свекровь уже расстегивала молнию на одной из сумок, доставая оттуда какие-то треники. Витя пытался пройти в гостиную.
— Куда пошел? Стоять! — рявкнула я так, что Витя замер.
— Ты кому звонила? — настороженно спросил Олег.
— Отцу. Он будет через пять минут.
Лицо Олега посерело. Спесь слетела, как шелуха. Он знал моего отца и панически его боялся.
— Ты что, совсем больная? Зачем отца впутывать? Сами бы разобрались! Мам, погоди распаковываться... Может, правда потом?
— Ничего я не погожу! — взвилась Тамара Ильинична. — Пусть приезжает! Поговорим по-мужски! Мы к ней с душой, а она...
Следующие минуты тянулись как резина. Я стояла, скрестив руки на груди, блокируя проход в комнаты. Свекровь поливала меня грязью, вспоминая все мои мнимые недостатки: и готовлю я плохо, и одеваюсь вызывающе, и на Олега плохо влияю. Витенька безучастно ковырял в носу, поглядывая на часы. Олег метался между нами, пытаясь то уговорить меня «не позориться», то успокоить мать, но получалось у него жалко.
Когда дверь распахнулась (я предусмотрительно оставила замок открытым), Олег вздрогнул всем телом. В квартиру вошел отец. В спортивном костюме, но с таким выражением лица, будто пришел принимать капитуляцию вражеской армии. За его спиной маячил мой брат Сергей, который был на голову выше Олега и в два раза шире в плечах.
— Доброе утро, — голос отца звучал глухо и пугающе спокойно. — Что за собрание?
— Сваты, здравствуйте! — Тамара Ильинична попыталась включить обаяние, расплываясь в фальшивой улыбке. — А мы вот... в гости...
— Пап, они привезли вещи брата Олега и заявили, что он будет здесь жить, — сказала я громко. — А Олег сказал, что квартира теперь общая и мое мнение не учитывается. Они едят мою еду и требуют ключи.
Отец перевел тяжелый взгляд на Олега. Тот вжался в стену, пытаясь стать невидимым.
— Общая, значит? — переспросил папа. — А ты, зятек, много в нее вложил? Гвоздь хоть один вбил?
— Мы... мы семья... — промямлил Олег, покрываясь испариной.
— Семья — это когда жену берегут, а не когда на шею ей садятся всем табором, — отрезал отец. — Значит так. Даю минуту. Чтобы духу вашего здесь не было. Вещи, родственники, сам — всё на выход.
— По какому праву?! — взвизгнула свекровь, но осеклась, когда Сергей молча шагнул вперед и взял одну из клетчатых сумок.
— По праву частной собственности и здравого смысла, — спокойно сказал брат и, не церемонясь, вышвырнул сумку на лестничную площадку. Из нее вывалилась старая сковородка, с грохотом покатившись по ступеням.
Витенька ойкнул и бросился спасать имущество. Тамара Ильинична, красная пятнами, схватила свой плащ, забыв про вежливость.
— Хамы! Бандиты! Ноги моей здесь больше не будет! Прокляну! Олег, ты идешь? Или останешься с этой... с ними?
Олег посмотрел на меня. В его взгляде была мольба. Он надеялся, что я остановлю это, что скажу: «Ладно, пусть Олег останется, выгоним только родню». Но я молчала. Я видела перед собой не мужа, а чужого, слабого человека, который предал меня в первый же день ради комфорта своей мамочки.
— Ключи, — сказала я.
— Что? — не понял он.
— Ключи от квартиры на тумбочку. И уходи. На развод я подам сама.
Он медлил, переминаясь с ноги на ногу.
— Алина, ты совершаешь ошибку. Из-за какой-то ерунды рушишь брак. Я же люблю тебя...
— Ерунда — это то, что вы планировали сделать с моей жизнью. Ключи. Быстро.
Сергей сделал шаг к нему. Олег нервно дернулся и швырнул связку на пол. Металл жалобно звякнул о ламинат.
— Пойдем, сынок, — торжествующе-скорбно произнесла свекровь, обнимая его. — Я же говорила, она тебе не пара. Найдем нормальную, с квартирой побольше и характером попроще. Без этих... солдафонов.
Они ушли. Дверь захлопнулась. Тишина навалилась на меня тяжелым одеялом. Ноги подкосились, и я сползла по стене на пол. Слезы, которые я сдерживала всё утро, хлынули потоком.
Папа подошел, неуклюже погладил меня по голове.
— Ну-ну, дочь. Не реви. Хорошо, что сейчас. Хуже было бы, если бы через год, да с ребенком на руках. Тогда бы они из тебя все соки выжали.
— Пап, как так можно? — всхлипывала я. — Вчера же всё было хорошо. Любовь, клятвы...
— Люди проверяются не на свадьбах, Алинка. Они проверяются, когда делить начинают. Ты молодец. Не прогнулась. А этого... забудь. Не мужик он. Пустышка.
Следующие недели прошли как в тумане. Я взяла отпуск за свой счет, чтобы прийти в себя. Олег пытался вернуться, но делал это так же жалко, как и уходил. Сначала звонил и извинялся, потом, когда я не ответила, начал угрожать судом и разделом имущества. Даже прислал какого-то юриста, который пытался доказать, что подаренные на свадьбу деньги — это совместная собственность.
Это был самый смешной и грустный момент. Я достала коробку с подарками, которую мы так и не открыли. Оказалось, что "щедрая" родня Олега — все эти тетушки и дядюшки — положили в конверты поздравительные открытки и чисто символические купюры по 100 или 500 рублей. А тот самый дядя из Саратова подарил календарь на прошлый год. Реальные деньги были только от моих родителей и друзей. Делить там было нечего, и юрист Олега, увидев опись, просто развел руками и исчез.
Развели нас быстро. Детей нет, имущества совместного нажить не успели. На суде Олег не смотрел на меня, сидел рядом с мамой, которая что-то шептала ему на ухо, контролируя каждое движение. Когда судья объявила нас свободными людьми, Тамара Ильинична громко фыркнула на весь зал:
— Скатертью дорога! Мы уже другую нашли, покладистую!
Я вышла из здания суда, вдохнула полной грудью прохладный осенний воздух. Было немного грустно, но удивительно легко. Словно я избавилась от тяжелого рюкзака с камнями, который тащила в гору.
В кармане завибрировал телефон. Смс с незнакомого номера. Я знала, от кого это.
«Твоя квартира все равно была убогая. И сама ты старая дева. Оставайся со своими метрами».
Я улыбнулась и нажала кнопку «Заблокировать».
Вечером я зашла в мебельный магазин и заказала то самое огромное кресло, которое Олег считал слишком дорогим и ненужным. Через неделю его доставили. Я поставила его у панорамного окна, налила себе кофе и села, глядя на огни ночного города.
В квартире было тихо. Никто не чавкал на кухне, никто не указывал мне, что делать, и никто не называл «нашим» то, что принадлежало мне. Я была одна, но не одинока. Со мной была моя крепость, моя гордость и бесценный опыт. Я сделала глоток кофе и поняла: счастье — это не штамп в паспорте, а возможность самой решать, кто имеет право переступить порог твоего дома. И больше никто и никогда не скажет мне «смирись».