Дом внутри оказался чище и уютнее, чем можно было ожидать по внешнему виду. Белёные стены, вышитые занавески на окнах, старый комод с кружевной салфеткой, иконы в углу. Пахло свежим хлебом и травами, пучки сушёной мяты и ромашки висели под потолком. Юлия села на старый диван, не выпуская Алёну из объятий.
Девочка устроилась у неё на коленях, обнимая одной рукой маму, другой плюшевого медведя. Она то плакала, то смеялась, то начинала что-то говорить и снова захлебывалась слезами.
- Мамочка, а ты насовсем? Ты меня заберешь? Ты больше не уедешь?
- Насовсем, моя хорошая! Я больше никуда без тебя! Никогда!
Тамара Сергеевна возилась у печки, гремела посудой.
Юлия наблюдала за ней украдкой, пытаясь понять эту женщину.
Враг она или союзник?
Вот, свекровь поставила на стол чашки с горячим чаем, тарелку с домашним печеньем.
- Ешьте. Аленка, переоденься. Простудишься в одной рубашке.
- Не хочу.
Девочка еще крепче прижалась к матери.
- Не хочу от мамы уходить.
- Да никуда твоя мама не денется, - Тамара Сергеевна вздохнула. - Иди, переоденься. Она подождет.
Алена посмотрела на Юлию с тревогой.
- Ты правда подождешь? Не уйдешь?
- Правда, солнышко. Я буду прямо здесь сидеть. Никуда не двинусь.
Девочка нехотя сползла с маминых колен и убежала в соседнюю комнату.
Юлия и Тамара Сергеевна остались вдвоем. Повисло тяжелое молчание.
- Зачем вы ей врали? — спросила Юлия.
— Зачем говорили, что я ее бросила?
Свекровь опустилась на табурет напротив. Ее руки обхватили чашку с чаем.
— А что я должна была говорить?
Она смотрела куда-то в стену.
— Что папа твой тебя не любит и выбросил, как надоевшую игрушку? Что маму твой суд признал негодной матерью? Ребенку 5 лет, как ей такое объяснишь?
- Но я была годной матерью. Я любила ее больше жизни. Это ваш сын подкупил свидетелей, нанял продажных адвокатов.
- Знаю, - перебила Тамара Сергеевна. - Знаю, какой он. Думаешь, мне легко признавать, что вырастила такого?
Что мой сын подлец и негодяй.
Юлия не ожидала такой откровенности.
- Он всегда был такой, - продолжала свекровь. - С детства. Отец его баловал, потакал во всем. Я пыталась воспитывать, да куда там. Муж говорил мальчик должен расти победителем, брать от жизни все. Вот он и берет.
Все до чего дотянется. А когда надоедает, выбрасывает.
Она замолчала, отпила чаю. Юлия видела, как дрожат ее губы.
- Когда он привез сюда Аленку, полтора года назад это было, я его впервые в жизни ударила по лицу. Ему, сорокалетнему мужику, влепила пощечину, как мальчишке. Кричала, "что ты творишь, изверг. Сначала жену выгнал, потом любовницу, теперь ребёнка родного на мать старую свалил?"
- А он?
- А он усмехнулся. Знаешь, так, по-волчьи. И сказал, "не нравится — не бери. Отдам в приют. Там таких полно, одной больше, одной меньше".
Тамара Сергеевна закрыла глаза.
— Я взяла. А что мне оставалось?
Юлия молчала. Ненависть к бывшему мужу, которая, казалось, уже не могла стать сильнее, разгоралась с новой силой.
Он угрожал сдать собственную дочь в приют. Свою кровь, свою плоть. Как такое возможно? Как человек может быть настолько бесчеловечным?
- Я хотела тебя найти, — вдруг сказала Тамара Сергеевна. - Правда хотела. Но не знала, как. Андрей ничего о тебе не рассказывал. Я даже фамилии твоей девичьей не помнила. Потом думала, может, так лучше.
Зачем ребёнку мотаться туда-сюда? Здесь хоть спокойно, тихо. Воздух свежий, молоко парное. Она уже привыкла.
- Вы хотели сделать как лучше, - Юлия произнесла эти слова медленно, словно пробуя их на вкус. - Я понимаю. Но она моя дочь. И всё это время она думала, что мама её не любит.
Вы представляете, каково это ребенку?
Тамара Сергеевна вздрогнула. Чашка в ее руках дрогнула, чай плеснул на скатерть.
- Я... - Она запнулась. - Я не думала об этом так. Я думала, если она забудет, ей будет легче. Дети быстро забывают.
- Дети ничего не забывают, - Юлия покачала головой. - Они просто прячут боль так глубоко, что сами перестают ее замечать.
Но она никуда не девается. Она отравляет их изнутри, годами, десятилетиями. Я знаю. Моя мать моталась по командировкам в моем раннем детстве, хотя я отчаянно хотела, чтобы она была рядом. И я ее простила, потому что любила, потому что скучала, потому что каждую ночь молилась, чтобы она вернулась. Но рана осталась. Она до сих пор болит, понимаете?
Тамара Сергеевна смотрела на нее широко раскрытыми глазами. В них было что-то новое не просто сочувствие, а понимание.
- Прости меня, — прошептала она. - Я старая дура. Хотела как лучше, а сделала...
Она не договорила. Из соседней комнаты выбежала Алена, уже одетая в шерстяное платьице и теплые колготки. Она бросилась к Юлии, запрыгнула на колени, обняла за шею.
- Мамочка, я так соскучилась! Ты будешь теперь всегда со мной? Мы поедем домой? В нашу квартиру? Там моя комната еще есть?
- Есть, моя родная. Все на месте и комната, и игрушки, и книжки, даже твои рисунки на стене.
- Правда?
Глаза девочки загорелись.
- А качели во дворе. И песочница?
- И качели, и песочница. Все тебя ждет.
Алена захлопала в ладоши, потом вдруг замерла, стала серьезной. Посмотрела на бабушку, потом на маму.
- А баба как же? Она с нами поедет?
Юлия растерялась. Она не думала об этом, не планировала. Приехала забрать дочь и всё. Но Алёна смотрела на неё с такой тревогой, с такой надеждой.
- Баба хорошая, — продолжала девочка. - Она меня любит. Она мне сказки читает и пирожки печёт. Я не хочу, чтобы она одна осталась.
Юлия посмотрела на Тамару Сергеевну. Та отвела взгляд, но Юлия успела заметить в ее глазах что-то похожее на детскую робость.
- Баба. - Юлия запнулась на этом слове. - Тамара Сергеевна может приезжать к нам в гости. Когда захочет. И мы к ней будем приезжать, правда, Алёнка?
- Правда. - Девочка подпрыгнула. — Баба, ты приедешь? У нас дома есть диван, ты можешь на нем спать. И я тебе свою комнату покажу, и парк, и уточек.
Тамара Сергеевна отвернулась к окну. Ее плечи вздрагивали. Юлия поняла, что эта суровая, жесткая женщина плачет тихо, беззвучно, стыдясь своих слез.
- Может быть, - голос свекрови был хриплым. - Может быть, когда-нибудь. А сейчас…
Она повернулась, вытирая глаза краем платка.
- Сейчас вам надо поесть. Я блинов напеку. Аленка любит с вареньем, да, внученька? С малиновым…
Девочка заулыбалась:
- Мама, баба делает самое вкусное варенье на свете! Ты попробуешь, тебе понравится!
Юлия смотрела на счастливую дочь и чувствовала, как что-то внутри нее, сжатое в тугой узел все эти два года, начинает медленно распускаться. Боль никуда не делась. Обида не исчезла. Но рядом с ними появилась надежда. Хрупкая, как первый весенний цветок, но настоящая.
Они провели в доме Тамары Сергеевны весь день.
Ели блины с малиновым вареньем, пили чай из самовара, гуляли по осеннему саду. Алена показывала маме своих курочек, кролика по кличке Пушок, огород, где летом росла клубника. Она болтала без умолку, словно пыталась за один день рассказать все, что случилось за полтора года разлуки.
Юлия слушала, впитывала каждое слово, каждый жест, каждую улыбку.
Ее девочка рядом. Все остальное — суды, документы, борьба с бывшим мужем — все это подождет. Сейчас важно только одно — они снова вместе.
Вечером, когда Алена уснула, обнимая плюшевого медведя, Юлия и Тамара Сергеевна сидели на крыльце, глядя на звезды. Небо здесь было таким чистым, каким Юлия не видела его уже много лет, густо усыпанное мерцающими точками, как бархат бриллиантами.
— Что теперь? — спросила свекровь тихо.
— Не знаю. Честно. — ответила Юлия. — Заберу ее домой. Потом в суд. Буду добиваться пересмотра дела.
- Андрей не отступит просто так.
- Я тоже не отступлю.
Тамара Сергеевна кивнула. В темноте ее лицо казалось мягче, моложе.
- Я помогу, — сказала она. - Дам показания. Расскажу, как он привез сюда ребенка, как угрожал приютом. Пусть все узнают, какой он на самом деле.
Юлия повернулась к ней, не веря своим ушам.
- Вы? Вы выступите против собственного сына?
- Он давно перестал быть моим сыном, - голос Тамары Сергеевны был твердым. - В тот день, когда выбросил своего ребенка.
Такое не прощается.
продолжение