Каждый Новый год у нас в доме пахнет одинаково: мандаринами, варёной картошкой из оливье и батареями, которые наконец-то решили нагреться как следует. Типовая многоэтажка, старый лифт, который заедает между этажами, соседи сверху уже с вечера таскают к себе гостей, топают, смеются, а у нас в квартире тишина. Трое: я, муж и его мама в моих мыслях. Даже когда она не здесь, она здесь.
Я стою на кухне, перемешиваю селёдку под шубой и слушаю, как из комнаты Игорь, мой муж, переключает каналы. Ему неважно, что смотреть, главное — чтобы громко и с эффектом. Гости к нам давно перестали ходить: когда каждый тост перехватывает свекровь, объясняя всем, как правильно жить, желание отмечать у нас как-то само рассосалось.
В этом году, правда, она уехала «на пару денёчков» к подруге. Я, когда Игорь сказал об этом, чуть не заплакала от облегчения. Первый Новый год вдвоём за много лет. Без её вечного: «Не так режешь, не так сидишь, не так дышишь рядом с моим сыночком».
Я накрываю на стол: хромая старая скатерть с вышитыми розами, пара тарелок с закусками, мандарины горкой в стеклянной вазе. Телевизор орёт из комнаты, там уже какой-то концерт, одинаковый из года в год. В зале пахнет ёлкой — мы купили настоящую, маленькую, кривоватую, но свою. Я повесила на неё старые игрушки из детства, те, что мама отдала, когда я вышла замуж. Тогда мне казалось, что я выхожу в свою жизнь. Оказалось — в их.
— Тань, ну ты скоро? — Игорь заглядывает на кухню, сдвигая брови, как будто я виновата, что год ещё не успел смениться. — Куранты вот-вот.
— Сейчас, — выдыхаю, вытираю руки о полотенце и снимаю фартук. В зеркале на дверце шкафа вижу себя: простое платье, чуть подведённые глаза, усталость в уголках губ. Мне тридцать с небольшим, а иногда в собственных глазах я выгляжу на все сорок. Наверное, так выглядит постоянное «потом», когда откладываешь себя, потому что сначала мама, потом работа, потом «ну мы же семья, потерпи».
Мы садимся за стол, Игорь пододвигает ко мне тарелку с оливье.
— За что будем? — спрашивает, заглядывая в глаза.
Я хочу сказать: «За нас. За то, чтобы мы наконец стали парой, а не странным треугольником с мамой». Но вместо этого привычно улыбаюсь:
— За то, чтобы в новом году мы отдохнули. По-настоящему.
Он усмехается как-то по-детски, глаза блестят.
— Отдохнём, обещаю, — многозначительно говорит он и почему-то смотрит на тумбочку под телевизором.
Когда начинаются куранты, я невольно замираю. Этот момент каждый год как хрупкая точка: вдруг сейчас всё изменится? Вдруг он скажет: «Поехали куда-нибудь вдвоём, только ты и я»? Телевизор отсчитывает последние секунды, я шепчу своё невысказанное желание, и в комнате будто сгущается воздух.
Когда всё отгремело, Игорь встаёт, торжественно прочищает горло и лезет под тумбочку. Достаёт белый конверт с золотистой ленточкой.
— Та-дам! — он протягивает его мне. — С Новым годом, жена!
У меня в груди что-то проваливается. Я дрожащими пальцами открываю конверт и вижу: путёвка. Турция. Две недели. Два человека.
Слова расплываются, я читаю по буквам, как ребёнок: тё-плое мо-ре, всё вклю-че-но. В голове мгновенно вырастает картинка: я и он, вечер, море шуршит, воздух тёплый, солёный, в бокале у меня что-то искристое без названия, мы смеёмся, идём по песку босиком. И, главное, никого вокруг, кроме нас. Ни его маминых комментариев, ни вечных звонков «сыночек, ты надел шарф?».
— Это… нам? — голос хрипит, как будто я неделю болела.
— Ну а кому ещё? — он довольно улыбается, глядя, как у меня бегают по лицу эмоции. — На двоих же.
Слово «на двоих» ложится в меня как бальзам. Я прямо чувствую, как снимаю внутри какой-то застарелый панцирь. Значит, он всё-таки видит нас парой. Значит, не всё потеряно.
Мы обсуждаем даты, я уже мысленно перебираю купальники. В спальне на полке лежит старенький, выцветший, в котором я была последний раз на море ещё до свадьбы. Думаю, куплю новый, яркий. Ради этого отпуска я готова экономить на чём угодно.
Проходит минут сорок. На улице уже гремят хлопушки, подъезд наполняется эхо голосов — кто-то к кому-то пошёл в гости, хлопают двери, лифт скрипит. Я собираю со стола тарелки, Игорь включает какой-то концерт погромче.
И тут раздаётся звонок в дверь. Настойчивый, тройной, как всегда.
У меня внутри всё обрывается. Этот звонок я узнаю из тысячи.
— Не может быть, — шепчу сама себе. — Она же у подруги.
Игорь вскакивает, идёт в коридор. Я, как зачарованная, выглядываю из кухни. Дверь распахивается, и в нашу маленькую прихожую буквально вваливается она — в своём несменяемом пуховике, с пушистой шапкой на бекрень и с огромным чемоданом на колёсиках, который сразу застревает на коврике.
— С Новым годом, деточки! — голосом на весь подъезд. — Ой, еле доехала, дороги — просто беда!
Из чемодана вываливается боком какая-то соломенная шляпа с ленточкой. За ней — цветастый купальник. Пахнет от неё её любимыми острыми духами, вперемешку с морозным воздухом и ещё чем-то аптечным.
— Мама? — Игорь улыбается как школьник. — Ты что, уже?
— А как же, — она скидывает шапку прямо на тумбочку, не попадая, шапка падает на пол. — Я что, буду ждать, пока вы меня забудете? Тем более нам скоро выезжать, надо всё обсудить, сыночек.
Она тащит чемодан дальше, не разувшись, оставляя на коврике мокрые следы. Я автоматически хочу сказать: «Разуйтесь», но кусаю язык. В глазах всё ещё стоит море и пальмы, и я пока не соединяю одно с другим.
— Какой чемодан, мама? — спрашиваю, делая шаг в коридор.
Она смотрит на меня с тем самым лёгким удивлением, в котором всегда чуть-чуть презрения.
— Как какой? В отпуск наш, конечно. — И, кивнув на чемодан, добавляет: — Здесь наши с Игорёчком купальнички, панамки… Всё, что нужно.
Слово «наш» режет слух. Я машинально перевожу взгляд на Игоря. Он отводит глаза, почесывает затылок.
— Мама, подожди, — вмешиваюсь, усмехаясь, хотя в груди уже стынет. — Какой ещё наш отпуск?
— Ой, не начинай, — отмахивается она, уже протискиваясь в комнату. — Я ему сама отель выбирала. Там, говорят, еда так себе, конечно, борща нормального не найдёшь, но ничего, я там им покажу, как надо кормить. Главное, море рядом, для суставов полезно. Мы с сыном оторвёмся, да, Игорёк?
Она оборачивается к нему с какой-то девичьей улыбкой. Меня будто вычёркивают из кадра.
— Стоп, — говорю я уже жёстче. — В смысле «мы с сыном»? Путёвка же на двоих, да. Только эти двое — он и я.
Игорь фыркает, идёт к столу, наливает себе из бутылки сладкого напитка, прячась за этим жестом, как за щитом.
— Таня, ну что ты начинаешь, — тянет он, не глядя. — Путёвка на двоих, да. На меня и на маму. Мы давно собирались. Ты же сама говорила, что с работы не вырваться.
Я на секунду теряю слух. Комната как будто уезжает куда-то в сторону, остаётся только его голос: «На меня и на маму». Я вспоминаю, как месяц назад в сердцах сказала: «Да какой отпуск, у меня завал на работе». Но внутри-то я всё равно надеялась, что он скажет: «Ничего, выкрутимся». А он просто аккуратно использовал мои слова, как разрешение.
— Подожди, — я подхожу ближе, чувствую запах ёлки, мандаринов и её духов, всё это смешивается в какой-то тошнотворный коктейль. — То есть… ты подарил мне сейчас конверт, чтобы… что? Чтобы похвастаться, как вы с мамой поедете?
Он морщится, как ребёнок, которого застали за тайным.
— Да не накручивай. — Он делает глоток. — Я же тебе говорил, ты отдохнёшь дома. Без нас. Тоже ведь хорошо. Тишина, ванна, сериалы. Ты сама всегда жалуешься, что тебе не дают просто побыть одной.
Свекровь поддерживающе кивает:
— Правильно Игорёк всё придумал. Молодец. А мы с ним чуть-чуть сменим обстановку. Я, кстати, настояла, чтобы отель был не такой уж там… модный. Эти ваши развлечения мне ни к чему. Главное, чтоб море, солнышко и чтоб мой сыночек рядом.
С каждым её «мой сыночек» у меня внутри что-то отламывается. Перед глазами вспыхивают картинки: как она однажды позвонила ночью, потому что у неё «щекочет в горле», и он сорвался ко мне из-под одеяла, оставив меня с недосказанной фразой. Как на нашу годовщину он подарил ей блендер, потому что «мама давно хотела», а мне — кружку с котёнком из супермаркета. Как на каждый мой план — от ремонта кухни до короткой поездки на выходные — находилась причина, почему «маме будет неудобно».
Я смотрю на чемодан, из которого торчит её ярко-розовый купальник, и на белый конверт на столе. Две реальности врезаются друг в друга: та, где мы с ним вдвоём на море, и та, где меня опять нет.
— То есть… — я говорю медленно, чтобы не сорваться. — Ты даже не подумал обсудить это со мной?
— Да что тут обсуждать, — пожимает он плечами. — Ты всё равно бы отказалась. Да и кто тебя на работе отпустит на две недели в разгар сезона? Мы с мамой давно хотели. Я же не против потом и тебя куда-нибудь свозить. Когда-нибудь. Потом.
Это его «когда-нибудь» я слышу уже который год. Когда-нибудь мы съедем от мамы. Когда-нибудь сделаем ремонт. Когда-нибудь у нас будет нормальный отпуск. Только это «когда-нибудь» всегда наступает сначала для неё.
Во мне поднимается какая-то тихая, очень холодная ярость. Не та, что кричит и бьёт посуду, а та, которая вдруг заставляет увидеть всё предельно ясно: вот он, мужчина, который в любой спорной ситуации выбирает маму. Вот она, женщина, которая всегда будет считать меня временной помехой между собой и «сыночком». А вот я, которая годами соглашается быть фоном.
Я понимаю, что если сейчас промолчу, так и останусь этим фоном. Ещё один Новый год, ещё один отпуск «без меня», ещё одна тарелка оливье, когда они обсуждают «их планы». Мне страшно, губы дрожат, но вместе с этим приходит странное облегчение, как будто я наконец дышу полной грудью.
Свекровь уже разошлась: сидит на диване, расправляет воображаемую юбку, рассказывает, какие экскурсии они с Игорем выбрали, как они будут «оторваться» у моря, как ей «нельзя переутомляться, но немножко можно». Игорь смеётся, поддакивает, время от времени бросая в мою сторону виноватый, но всё равно детский взгляд: «Ну не ругайся, так получилось».
Я смотрю на них и понимаю, что я лишняя гости в их маленьком браке «мама плюс сын». И вот в этот момент что-то щёлкает.
— Знаете что, — говорю я неожиданно спокойно, даже для себя. Голос ровный, почти чужой. Они оба одновременно поворачиваются ко мне. — Раз вы с мамой так неразлучны, в Турцию поеду я с ней. А ты, взрослый мальчик, наконец останешься без мамы и без жены — хотя бы на одну зиму.
Тишина падает в комнату, как стекло. Игорь застывает с бокалом на полпути ко рту. Свекровь замерла, придерживая соломенную шляпу, которую уже успела вытащить из чемодана. В её глазах — такой чистый ужас от перспективы провести две недели на пляже не с сыном, а со мной, что мне вдруг хочется улыбнуться.
Но я не улыбаюсь. Я просто стою посреди комнаты, среди ёлки, мандаринов и чужих купальников, и впервые за долгое время говорю не «как удобнее всем», а как нужно мне.
Утром квартира была похожа на вчерашний салат: всё вперемешку. Елка мигает криво, один огонёк моргает и шипит, будто нервничает за нас. На столе — засахарившийся мандариновый сок, подсохший холодец, опрокинутая тарелка с остывшими бутербродами. Пахнет мандариновой коркой и вчерашней тушёнкой, и ещё чем-то кислым — может, моим разочарованием.
Игорь сопит в спальне, раскинувшись по диагонали. Свекровь тихо посапывает на диване, обняв свой розовый чемодан, как плюшевого зверя. Я лежу в темноте и понимаю, что не спала ни минуты. В голове — одна фраза: «Раз вы с мамой так неразлучны…». И ощущение, что назад уже нельзя.
Я тихо встаю, нахожу под столом свои сапоги, шуршу пакетами в прихожей. В зеркале — помятая женщина с потёкшей тушью и очень трезвыми глазами.
На улице хрустит снег. Воздух колючий, чистый, как лист бумаги, на котором я собираюсь переписать свою жизнь. Пока город доедает вчерашние салаты, я стою у дверей турагентства, где в витрине всё ещё мигают пластиковые пальмы.
Внутри пахнет кофе и дешёвыми ароматизаторами «океанский бриз». Менеджерша с новогодним ободком сначала машет рукой: мол, приходите после праздников. Но я кладу на стол конверт, договор, чеки и говорю ровным голосом:
— Подарок оформлен на меня. Это мой договор. И если вы сейчас не пойдёте навстречу, я очень подробно опишу этот опыт во всех отзывах, какие только найду.
Я сама удивляюсь, как спокойно это звучит. Девушка листает бумаги, хмурится, звонит куда-то. Через полчаса мы уже заполняем новое заявление. Вместо «Игорь и мама» — «я и мама». Моя подпись получается ровной, почти красивой.
Когда я возвращаюсь, в квартире ещё пахнет сном. Игорь в футболке с оленем роется на кухне, свекровь сидит за столом и размешивает чай ложечкой, звенит о стекло.
— Ну что, надулась? — оживляется Игорь. — Я же понимаю, обидно. Но ты же пошутила вчера, да?
Я кладу конверт на стол.
— Нет, Игорь. Не пошутила.
Он открывает, бегло смотрит, сначала не вникая. Потом замирает. Брови медленно ползут вверх.
— Это… что?
— Это наш тур. Теперь наш — мой и твоей мамы. Я, как официальный получатель подарка, имела полное право внести изменения. Туроператор подтвердил.
Свекровь ставит кружку. Ложка падает, звенит, брызги чая летят на скатерть.
— Это шутка такая? — голос у неё срывается. — Я с тобой… одна? Без сына?
— Либо так, — говорю я, чувствуя, как дрожат колени, — либо никуда. И тогда мы с Игорем поедем не в Турцию, а по юристам. Делить имущество и решать, кому с кем жить. Я устала быть приложением к вашей паре «мама и сын».
Игорь вскакивает.
— Да ты блефуешь! Ты никуда не поедешь без меня! Ты без меня… — он запинается, видимо, сам слышит, как это звучит.
— Я уже поехала, — перебиваю я. — Осталось только чемодан собрать.
Тишина затягивается, как жвачка. Свекровь мечется взглядом между нами, как ребёнок между двумя магазинами.
— Дочка… — она первый раз так меня называет, неловко, словно слово чужое. — Ну зачем эти крайности… Может, не надо ссориться… Мы же втроём…
— Мы втроём уже живём много лет, — говорю я мягче, но не отступаю. — Только это не семья, а треугольник, в котором всем больно. Мне — особенно.
Игорь открывает рот, потом захлопывает. Видимо, представляет зиму один на один с холодильником и грязной раковиной. Свекровь, наоборот, представляет дважды в день шведский стол и тёплое море. Я вижу, как две картинки борются в её голове.
— А Игорь? — спрашивает она тонко.
— Игорь взрослый, — отвечаю. — Справится. Хотя бы две недели.
Она закрывает глаза, вздыхает, как перед прыжком в воду.
— Ладно, — выдыхает. — Поеду.
***
Аэропорт гудит, пахнет кофе и металлом. Табло щёлкает названиями городов, и среди них — наш, курортный, как обещание другой жизни.
Игорь тащит розовый мамин чемодан, ворчит. Я с серым чемоданом и рюкзаком иду рядом. Свекровь, при полном параде, держит паспорт, будто боится, что его отнимут.
— Я всё ещё не понимаю, почему это так, — бурчит Игорь. — Это мой отпуск, мои деньги, моя мама!
— Твои деньги перечислены туроператору, — спокойно говорю я. — А договор оформлен на меня. И это был твой подарок мне. Впервые, кстати, за много лет.
Мы подходим к стойке регистрации. Девушка берёт наши паспорта, билеты, мило улыбается. Когда ставит печати, я чувствую, как что-то внутри щёлкает ещё раз, уже необратимо.
Игорь в этот момент делает последний рывок. Он буквально выхватывает у меня паспорта, что-то горячо шепчет, потом вслух:
— Я не разрешаю им лететь! Это моя жена и моя мама!
Люди оборачиваются. Свекровь краснеет, хватает его за рукав.
— Сынок, не позорь, — шепчет она.
Я спокойно забираю паспорта из его руки — он держит не так крепко, как орёт. Его ладони влажные, дрожат. На секунду мне его почти жалко. Почти.
— Игорь, — говорю тихо, но он слышит сквозь весь этот гул. — Сейчас у тебя есть выбор. Либо ты учишься уважать мои границы, либо привыкаешь к жизни без меня. Решать тебе. Но не сегодня и не в Турции.
Мы проходим контроль. Металлическая рамка звенит, лента двигает наши сумки в другое пространство. Я оборачиваюсь в последний момент: Игорь стоит у входа, один, растерянный, в окружении чемоданов. В руках — розовый, мамиин. Я вспоминаю, как в спешке мы перекладывали вещи, и понимаю: его шорты и майки уехали с нами, а ему остались её сарафаны.
Картина настолько символичная, что я почти улыбаюсь.
***
Турция встречает тёплым воздухом с запахом моря и крема от солнца. В аэропорту влажно, шумно, вокруг люди в шлёпанцах и соломенных шляпах. Свекровь жмурится, держится за мою руку, хоть и делает вид, что просто так удобнее.
Первые дни — сплошной саботаж. Она демонстративно выбирает самые консервативные купальники, косится на мой новый, с открытой спиной.
— В нашем возрасте приличнее прикрываться, — язвит.
На шведском столе морщит нос:
— Это что, рыба? Пахнет на весь зал. Дома я бы по‑другому приготовила.
Каждый вечер она звонит Игорю по видеосвязи. Сидит на балконе, чтобы мне «не мешать», и жалуется:
— Они меня украли… Сынок, я тут одна, никому не нужная…
Я слышу его голос через тонкую дверь: сначала возмущённый, потом уставший, потом — какой‑то беспомощный. Через несколько дней свекровь сама начинает укорачивать разговоры: то море зовёт, то ужин, то экскурсия.
На экскурсии нас заносит в горы. Гид болтает что‑то на смеси языков, группа рассасывается по сувенирным лавкам. В какой‑то момент мы с ней остаёмся одни на пустынной улочке. Солнце печёт, вокруг пахнет пылью, специями и жареным мясом.
— Где все? — в её голосе паника.
Я достаю буклет, карту, спрашиваю у прохожего на английском, как пройти к автобусам. Он отвечает быстро, с акцентом, но я улавливаю главное. Через десять минут мы выходим к нашему автобусу, где взволнованный гид уже считает туристов по головам.
— Ничего себе, — шепчет свекровь. — А я и не знала, что ты так… умеешь.
В другой день у одной женщины на пляже резко становится плохо. Люди мечутся, кто‑то кричит на своём языке. Я бегу к бару, объясняю на английском, что случилось, прошу врача. Потом помогаю заполнить какую‑то бумагу, перевожу отдельные фразы.
Свекровь стоит рядом, бледная, с полотенцем в руках. Потом, уже в номере, вдруг говорит:
— Ты сегодня… молодец. Я бы растерялась.
Это «молодец» звучит, как орден.
В одну из ночей я не могу уснуть. Жарко, кондиционер шумит. Я выхожу на пляж. Песок прохладный, море чёрное, только немного серебрится в свете луны. Волны пахнут солью и чем‑то свободным.
Через несколько минут слышу осторожные шаги. Свекровь спускается по деревянной дорожке в своём халате и смешной соломенной шляпе.
— Не спится? — спрашиваю.
— Привыкла, что Игорь рядом пыхтит, — усмехается она. — Тишина непривычная.
Мы сидим у кромки воды, ноги зарыты в песок. Внезапно она начинает говорить, не глядя на меня.
Рассказывает, как когда‑то бросила работу, потому что муж сказал: «Сиди с ребёнком, я сам заработаю». Как жила его интересами, а потом — интересами сына. Как, когда муж ушёл, Игорь стал единственным смыслом, спасением от пустой квартиры и страшной тишины.
— Я, наверное, вцепилась в него, как утопающий в круг, — шепчет она. — А ты рядом появилась… Я испугалась, что и этот круг у меня отнимут.
— Только вы сжали его так, что он перестал расти, — тихо отвечаю. — Вам обоим было страшно. Но в итоге страшно стало всем троим.
Она долго молчит, слушает шум волн.
— Когда он тебя домой привёл… Ты другая была, — вдруг говорит она. — Глаза горели. А потом всё больше ходила, как тень. Я думала — ну, семейная жизнь, быт. А сейчас смотрю… И думаю: а почему мой сын стал таким… беспомощным? Это же я его так вырастила?
В её голосе — не нападение, а боль. И впервые мне не хочется защищаться.
— У нас у всех своя доля, — говорю. — Но я больше не хочу жить за троих. Я хочу, чтобы у нас с Игорем была своя семья, а у вас — своя жизнь. И чтобы вы были в ней не как тень, а как человек.
Она тихо смеётся, неожиданно молодо.
— Я сегодня в море одна заходила, — делится вдруг. — Без Игоря. Сначала страшно было… А потом ничего так.
Мы сидим и смеёмся вместе, как две женщины, а не как «мама и чужая невестка».
***
Параллельно Игорь шлёт сообщения. Сначала обиженные: «Вы там развлекаетесь, а я один». Потом растерянные: «Как включить духовку?» «А чем отстирать подгоревшую кастрюлю?» Свекровь однажды включает видеосвязь — на заднем плане у него на кухне гора немытой посуды, в комнате перекошенная ёлка, на подоконнике забытая мандариновая кожура.
— Я, кажется, простыл, — жалуется он. — И спина тянет… Ёлку тащил один, ставил…
Я слушаю и молчу. Он впервые живёт ту жизнь, которую я тянула годами, даже не называя это подвигом.
К концу отпуска он пишет короче и мягче. Больше спрашивает, чем требует. Иногда просто: «Как вы там?» Без «вернись и спаси».
***
В день возвращения воздух в нашем городе пахнет мокрым снегом и выхлопами. В зале прилёта Игорь стоит с букетом. Розы чуть привядшие, но старались — видно. Он мнётся, когда видит нас: меня — загорелую, с коротко подстриженными кончиками, и маму — в ярком сарафане, с лёгкой походкой. Она будто помолодела лет на десять.
— Мам… — он тянет к ней руки.
Но первой заговорит она. Спокойно, но так, что гул аэропорта будто стихает.
— Сынок, — говорит она и поправляет лямку сумки. — Я больше не поеду с тобой ни в какой отпуск. И если хочешь сохранить семью, научись, наконец, жить без меня.
Он открывает рот, но она не даёт вставить слово:
— Я перегибала. Лезла, куда не просили. Привыкла решать за всех. Теперь хватит. У вас своя семья. Я буду рядом, но не между.
Она поворачивается ко мне:
— Поддерживаю её. Полностью.
У Игоря на лице — настоящая растерянность, как у ребёнка, которому вдруг сказали: «Теперь сам завязывай шнурки».
Дома, среди чемоданов и пахнущей пылью квартиры, я выкладываю на стол лист бумаги. Несколько пунктов, написанных моим ровным почерком: раздельное проживание со свекровью. Распределение бытовых обязанностей. Совместные решения о праздниках и отпусках. Запрет на сюрпризы с переоформлением планов без обсуждения. Пункт о том, что при первых же нарушениях мы идём не к маме за советом, а к семейному специалисту. Или по отдельным дорогам.
— Это что, договор? — криво усмехается Игорь, но в голосе уже нет былой насмешки.
— Семейный, — киваю. — Хочешь попробовать — подписывай. Не хочешь — давай честно разговаривать о разводе. Я больше не буду жить в формате «как-нибудь само рассосётся».
Он долго смотрит на бумагу. Я впервые не подталкиваю, не уговариваю. Просто жду. В комнате пахнет чемоданами, моим кремом от солнца и чем‑то новым — может быть, свободой.
Наконец он берёт ручку.
— Я… не хочу без тебя, — выдыхает. — И без мамы… Но, кажется, без мамы везде — это уже перебор. Я попробую.
Он ставит подпись. Не как победитель, больше как ученик под контролем строгой учительницы. Но это его выбор, не мамин.
***
Через год Новый год у нас тихий. Свекровь звонит по видеосвязи из санатория: за её спиной сосны, снег и аккуратная палата с кружевной занавеской. Она показывает местный зал ЛФК, шутит про «зарядку для пенсионеров». В какой‑то момент машет кому‑то за кадром: у неё появились подруги.
На нашей кухне пахнет оливье и запечённой курицей. Игорь сам режет овощи, сосредоточенно, язык прикусывает. На фартуке — пятно от горчицы. На плите ничего не убегает, потому что он ставит таймер и бегает проверять, ворчит, но делает. В раковине — только одна тарелка и нож.
Я достаю из шкафа тонкий конверт. Сердце стучит, но уже не так, как тогда, когда я боялась очередного «когда-нибудь». Кладу конверт рядом с тарелкой.
— Это что? — он удивлённо поднимает брови.
— Посмотри.
Внутри — новые путёвки. Даты, отель, всё чётко. В графе туристов только два имени: моё и его.
— Я заранее всё уточнила, — говорю. — И да, это не сюрприз. Если ты не хочешь или не можешь — мы обсудим и перенесём. Но в этот раз это наш отпуск. Только наш.
Он смотрит на билеты, потом на меня. В глазах — уже не ощущение права по умолчанию, а благодарность вперемешку со страхом не оправдать.
— Я очень хочу, — тихо говорит он. — И… если вдруг я опять начну что‑то путать… Ты мне скажи. Не копи, ладно?
Я улыбаюсь. Не сказочно, не как в фильмах, где после одного отпуска люди волшебно меняются навсегда. А по‑взрослому.
Я знаю: если что‑то пойдёт не так, я уже умею не только менять планы на отпуск. Я умею менять свою жизнь.