Четыре красные купюры лежали на липкой клеенке кухонного стола. Пять тысяч рублей каждая. Двадцать тысяч. Для кого-то — один поход в ресторан, а для Гоши — целое состояние. Билет в рай.
Он смотрел на деньги так, как волк смотрит на кусок сырого мяса. Кадык на его тощей шее судорожно дернулся. Я видел, как дрожат его пальцы — не от волнения, а от многолетнего, въевшегося в кости похмелья. В квартире стоял тяжелый, кислый запах немытого тела, дешевого табака и безнадеги. Этот запах не выветривается, он пропитывает обои, одежду, душу.
— Это задаток, — мой голос прозвучал глухо в тесной кухне. — Подписываем бумагу, и деньги твои.
Рядом, сжавшись в комок на табуретке, сидела Нина Петровна. Мамина подруга. Она вцепилась в мою руку ледяными пальцами и шептала:
— Ромочка, сынок, ты наша последняя надежда. Спаси нас.
Я посмотрел на Гошу. Тридцать восемь лет. Лицо одутловатое, серого земляного цвета, под глазами — мешки, в которых можно картошку носить. А ведь когда-то был нормальным парнем, в футбол гонял.
— Давай ручку, — хрипло каркнул он, не сводя глаз с денег. — Где подмахнуть?
В тот момент я чувствовал себя героем. Спасателем. Я думал, что двадцать тысяч и грамотный юрист могут переписать судьбу двух несчастных старушек.
Как же я ошибался.
Всё началось полтора месяца назад. Вечерний звонок мамы застал меня врасплох.
— Рома, ты помнишь тётю Нину? Мы учились вместе.
— Смутно, мам. Это та, что пироги с капустой пекла?
— Она самая. Рома, беда у неё. Страшная беда. Она звонила... прощалась. Сказала, сил больше нет терпеть. Сын её, Гоша, совсем с катушек слетел. Выносит всё из дома, бьет её. Она уже неделю на сухарях.
Мамин голос дрожал. Я знал этот тон: «Рома, надо что-то делать». И Рома, конечно, поехал.
Адрес был в старом Заводском районе. Пятиэтажная панелька, которая видела лучшие времена еще при Брежневе. Подъезд встретил меня запахом кошачьей мочи и сырости. Дверь на третьем этаже была обита дермантином, из которого торчали клочья ваты — видимо, кто-то пытался её поджечь или просто рвал когтями.
Дверь открыла Нина Петровна. Я её не узнал. Вместо статной, улыбчивой женщины передо мной стояла высохшая старушка в засаленном халате. Под левым глазом расцветал желто-фиолетовый синяк, неумело замазанный тональным кремом.
— Ромочка? — она заплакала сразу, без предисловий. Тихо так, обреченно.
В квартире было чисто, но бедно до крика. Пустой холодильник «Саратов», гудящий как трактор. На полке — полпачки макарон и банка с водой. В комнате сына — гора грязного белья и пустые бутылки из-под «охоты». Самого хозяина не было.
— Собирайтесь, — жестко сказал я. — Едем к нам.
— Да как же я... А квартира? А Гоша придет, есть попросит...
— Гоша взрослый мужик. Пусть ищет работу, а не мамину пенсию караулит. Вам шестьдесят восемь лет, Нина Петровна. Хотите умереть здесь, на этом грязном полу?
Она посмотрела на меня, потом на икону в углу. И пошла собирать вещи. Вещей набралось всего ничего: пакет с бельем, документы да старый фотоальбом.
Первую неделю Нина Петровна жила у нас как в санатории. Отъелась, порозовела. Мама отдала ей свои вещи, я купил удобные домашние тапочки и теплый халат. По вечерам они с мамой пили чай на кухне, вспоминали молодость.
Но я видел: она не здесь. Она там, в прокуренной «однушке». Вздрагивает от каждого звонка телефона. Подходит к окну, смотрит в темноту.
— А вдруг он там замерз? Вдруг голодный? — шептала она.
— Тетя Нина, он вас бил, — напоминал я.
— Это не он. Это водка. Трезый-то он золотой...
«Золотой» объявился через десять дней. Приперся к нашему подъезду пьяный в дым. Орал так, что голуби с крыши взлетали:
— Мааа-ма! Выходи, стерва старая! Я знаю, ты там!
Я спустился. Гоша стоял, покачиваясь, в одной грязной ветровке на голое тело, хотя на улице был ноябрь. Увидел меня, сплюнул под ноги:
— Ты кто такой? Любовничек её, что ли?
— Я сын подруги твоей матери. Она живет у нас. А ты иди проспись.
— Слышь, командир... — тон резко сменился на просящий. — Дай сотку? Трубы горят, умираю.
В этом была вся суть их отношений. Сначала угрозы, потом мольбы. Я дал ему двести рублей — просто чтобы он исчез и не позорил мать перед соседями. Он скомкал купюры грязной ладонью, даже не кивнул, и побрел прочь, волоча ногу.
Нина Петровна наблюдала за этим из окна, кусая кулак, чтобы не зарыдать в голос.
Вечером у нас состоялся военный совет.
— Так жить нельзя, — сказал я. — Он её либо в гроб загонит, либо квартиру пропьет, и она все равно окажется на улице.
— И что ты предлагаешь? — спросила мама.
— Размен.
— Квартира приватизирована на двоих? — уточнил я.
— Нет, — вздохнула Нина Петровна. — Только на Гошу. Я свою долю ему подарила пять лет назад. Он обещал жениться, хотел, чтобы квартира была только его... Дура я старая.
Я схватился за голову. Ситуация — дрянь. Собственник — алкоголик. Выгнать его нельзя, продать без его согласия — тоже.
— Но есть идея, — я постучал пальцем по столу. — У бабушки Веры, соседки нашей, домик в деревне есть. Точнее, она сама хочет переехать ближе к городу, а дом продать. Крепкий сруб, газ, баня. Пятьдесят километров от города. Цена — миллион триста.
Глаза у Нины Петровны загорелись.
— Свой дом... Огород... Господи, Рома!
— Квартира Гоши в этом районе стоит примерно два с половиной миллиона. Если мы убедим его продать её, купим дом за 1.3, а миллион двести отдадим ему на руки... Это аргумент.
Миллион двести для алкоголика — это космос. Это океан водки.
— Он согласится, — уверенно сказал я. — Ему плевать, где жить, лишь бы пить на что было.
И вот мы сидим на той самой кухне. Я, Нина Петровна и Гоша, который удивительно трезв — видимо, деньги на похмелку закончились еще вчера.
Я изложил план. Максимально просто, как для ребенка:
Продаем эту квартиру.
Покупаем маме дом (оформляем сразу на неё).
Тебе отдаем половину разницы. Миллион с лишним.
Живи как хочешь, снимай жилье, гуляй.
Гоша слушал, ковыряя ногтем дырку в клеенке.
— Миллион? — переспросил он.
— Больше. Миллион двести. Наликом.
В его мутных глазах заработал калькулятор. Он прикидывал не квадратные метры. Он переводил рубли в литры.
— А где я жить буду?
— Снимешь комнату. Или дом в деревне купишь за триста тысяч, если умный. Но деньги — сразу.
Он молчал минуту. Тишина была такая, что слышно было, как капает кран и жужжит муха, бьющаяся о стекло.
— Ладно, — он хлопнул ладонью по столу. — Достала меня эта конура. И соседи достали. Согласен. Только... бабки вперед. Хоть немного.
— Задаток, — кивнул я. — Двадцать тысяч сейчас. Подписываем предварительный договор и соглашение о задатке. Остальное — после сделки.
Мы всё оформили. У меня был с собой знакомый юрист, который составил бумаги так, что комар носа не подточит. Гоша, дрожа от нетерпения, поставил размашистую закорючку. Сгреб красные купюры и сунул их в карман треников.
— Ну, спасибо, мужик. Честно.
Он даже улыбнулся. Улыбка вышла кривой, с гнилыми зубами, но мне показалось — искренней.
Следующие две недели прошли в суете. Я нашел покупателя на квартиру быстро — цена была чуть ниже рынка, люди готовы были брать за наличку. Домик для Нины Петровны мы уже забронировали. Старушки (моя мама и тетя Нина) уже планировали, где посадят кабачки, а где — георгины. Нина Петровна впервые за много лет спала спокойно.
Сделка была назначена на вторник. В понедельник я позвонил Гоше, чтобы напомнить время встречи у нотариуса.
«Абонент временно недоступен».
Я позвонил через час. Через два. Тишина.
Сердце кольнуло недобрым предчувствием. Я прыгнул в машину и поехал к ним.
Дверь мне не открыли. Из-за двери доносились басы какой-то попсы и пьяный хохот.
— Гоша! Открой! — я колотил в дверь кулаком. — У нас сделка завтра!
Дверь распахнулась через десять минут. На пороге стоял незнакомый мужик, голый по пояс, весь в наколках.
— Чё надо?
— Гошу позови.
Из глубины коридора выплыл Гоша. Пьяный в лоскуты. Он держался за стену, чтобы не упасть.
— Ооо... спаситель приехал... — промямлил он.
— Гоша, ты что творишь? Завтра нотариус! Люди с деньгами ждут!
— Пошли они... — он икнул. — И ты иди. Не буду я ничего продавать. Моя хата.
— Ты договор подписал! Ты деньги взял!
— Какие деньги? Не помню. Не было ничего. Пошел вон!
Он попытался захлопнуть дверь. Я подставил ногу.
— Ты понимаешь, что я тебя в суд потащу? Ты сядешь за мошенничество!
— А ты докажи! — вдруг взвизгнул он, брызгая слюной. — Докажи, что я трезвый был! Вы меня напоили и подсунули бумажки! Чёрные риелторы!
Мужик в наколках шагнул вперед, поигрывая бицепсами:
— Слышь, парень, вали отсюда, пока цел.
Я отступил. Дверь захлопнулась. Я слышал, как за ней ржали.
Мы пошли в суд. Я был уверен в победе. У нас были документы, подписи, свидетели. Я нанял хорошего адвоката. Мы требовали принудить его к исполнению обязательств или вернуть задаток в двойном размере плюс моральный ущерб.
Но Гоша... Гоша подготовился. Точнее, не он, а кто-то ему подсказал. Видимо, собутыльники оказались опытными в таких делах.
На заседание он явился трезвым. Чисто выбритым, в белой рубашке (откуда только взял?). Скромно опустив глаза, он выглядел не как опустившийся алкоголик, а как жертва обстоятельств.
— Ваша честь, — говорил он тихим, дрожащим голосом. — Я не хотел ничего продавать. Это моё единственное жилье. Они на меня давили. Пришли втроем, угрожали. Мать плакала, говорила, что меня в психушку сдадут, если не подпишу. Я испугался.
— Вы брали деньги? — спросила судья, усталая женщина с высокой прической.
— Брал... Они мне сунули их в карман. Сказали — «на гостинцы». Я думал, это помощь от родственников. Я же безработный, болею...
— Чем болеете?
— Нервы, ваша честь. Депрессия. Вот справки.
Он выложил на стол кипу бумаг. Справка от нарколога: «На учете не состоит». Характеристика от участкового (формальная): «Жалоб не поступало».
Я сидел и чувствовал, как у меня шевелятся волосы на затылке.
— Это ложь! — не выдержала Нина Петровна. Она встала, маленькая, трясущаяся. — Ваша честь, он пьет десять лет! Он меня бил! Посмотрите, у меня шрам на руке...
— Мама, зачем ты врешь? — Гоша посмотрел на неё с такой искренней обидой, что Станиславский бы аплодировал. — Я же тебя люблю. Зачем ты с ними сговорилась меня на улицу выгнать?
Судья посмотрела на старушку, потом на «чистенького» сына. В её глазах читалось: «Очередная семейная грызня за метры. Как же вы мне надоели».
— Истец, у вас есть доказательства побоев? Заявления в полицию? — спросила она меня.
— Нет, — глухо сказал я. — Нина Петровна жалела сына. Не писала заявлений.
— Значит, доказательств нет.
Решение вынесли через два заседания.
В иске о принуждении к продаже квартиры — отказать. Единственное жилье нельзя отнять, даже если был предварительный договор. Суд постановил: договор расторгнуть, взыскать с Георгия Н. задаток в двойном размере — 40 000 рублей.
Я вышел из здания суда и закурил. Руки тряслись. Нина Петровна плакала, прислонившись к стене.
— Сорок тысяч... — шептала она. — Это цена моей жизни?
— Рома, но мы же победили? — спросила мама, которая ждала нас на улице. — Он вернет деньги?
Я горько усмехнулся.
— Вернет. По закону — будет выплачивать с пособия по безработице. По пятьсот рублей в месяц. Лет семь будет отдавать.
Прошло полгода.
Нина Петровна живет сейчас с моей бабушкой, мы сняли им квартиру на первом этаже. Скидываемся деньгами. Она успокоилась, завела кота. Но в глазах у неё поселилась какая-то вечная, стылая тоска. Она часто говорит: «Я сама виновата. Плохо воспитала. Не любила, наверное, достаточно».
А я иногда проезжаю мимо той панельки. Смотрю на окна третьего этажа. Там горит свет.
Гоша живет в своей квартире. Законный владелец. Победитель.
Вчера Нина Петровна попросила отвезти ему пакет продуктов.
— Не могу я, Рома. Душа болит. Говорят, он совсем плох. Отвези, а? Там котлеты, варенье...
Я поехал. Поднялся, позвонил.
Дверь открылась не сразу. Гоша выглядел ужасно — ещё хуже, чем тогда. Желтый, опухший, с трясущейся головой. Из квартиры пахнуло таким смрадом, что меня чуть не вырвало.
— От матери, — я протянул пакет.
Он схватил его. Взгляд его скользнул по мне, не узнавая. Или делая вид, что не узнает.
— А денег... денег не передала?
— Нет.
Он скривился, хотел что-то сказать матом, но увидел мой взгляд. Сплюнул.
— Ладно. Давай сюда котлеты.
И захлопнул дверь.
Я спускался по лестнице, и каждый шаг отдавался в голове гулким эхом.
Он победил. Система сработала на него. Он сохранил квартиру, получил бесплатные 20 тысяч (которые пропил за неделю), и теперь снова живет так, как хочет. Никто ему не указ.
Только почему-то эта победа пахнет гниющей заживо жизнью и полным, абсолютным одиночеством.
Я вышел на улицу, вдохнул морозный воздух. В машине на сиденье лежал договор купли-продажи на тот самый домик в деревне. Я купил его сам, для себя. Буду возить туда своих детей. А Нину Петровну мы туда летом отвезем, пусть дышит.
А Гоша... Гоша останется в своих семнадцати квадратах.
Наедине со своим «правом собственности». И с бутылкой, которая никогда не предаст, не осудит и не потребует стать человеком.
В конце концов, каждый сам выбирает свой ад. Даже если по документам это приватизированная квартира.