Я перематывал этот момент уже в сотый раз. Палец на тачпаде дрожал так, что курсор прыгал по экрану.
04:12 утра. На таймере видеозаписи.
Спальня. Наша с Леной спальня.
Кровать, которую мы брали в кредит три года назад. «Орматек», с ортопедическим матрасом, чтобы у Лены спина не болела.
На кровати — двое.
Мужчина и женщина.
Женщина — моя жена. Я узнал её не по лицу, его почти не было видно. Я узнал её по родинке на лопатке. По тому, как она откидывает волосы назад. По стону, который я слышал сотни раз.
А мужчина...
Я поставил на паузу. Приблизил. Пиксели расплылись, но картинка осталась узнаваемой. Седые виски. Массивная шея. И татуировка на предплечье — «ВДВ 1988».
Отец.
Мой родной отец.
Я захлопнул крышку ноутбука. Звук удара пластика показался выстрелом в тишине гостиничного номера.
Меня вырвало. Просто, без предупреждения. Я едва успел добежать до раковины.
Девять дней. Я уехал в командировку на Север всего на девять дней. Вахта, двойной оклад, чтобы закрыть долг за машину.
Я жрал «Доширак», спал по четыре часа, месил грязь сапогами.
А они в это время месили наши простыни.
В голове звенела пустота. Я не кричал. Я не плакал. Я просто смотрел на свое отражение в зеркале.
Тридцать лет. Уставшие глаза, щетина.
Лох.
Классический, эталонный лох.
Я собрал вещи за три минуты. Ноутбук — в рюкзак. Это улика.
Билет на поезд купил через приложение. Верхняя боковая полка у туалета. Плевать.
Через семь часов я буду дома.
Поезд тащился мучительно медленно. Колеса стучали в ритм пульсирующей в виске вене: пре-да-ли, пре-да-ли, пре-да-ли.
Я лежал и смотрел в потолок вагона.
Вспоминал.
Вот отец хлопает меня по плечу на свадьбе: «Береги её, Андрюха, красивая девка».
Как он смотрел на неё тогда? Я не замечал.
Вот мы на даче. Лена в купальнике полет грядки, отец стоит рядом, курит, шутит. Лена смеется. Громко, заливисто.
Я тогда думал — как здорово, что у жены хорошие отношения со свекром.
Идиот.
А Павлик? Нашему сыну год и два месяца. Где он был, пока они кувыркались? В кроватке в соседней комнате? Или сплавили теще?
Мысль о сыне обожгла. Если Лена такая... Кто вырастет из Пашки?
Я сунул руку в карман джинсов. Нащупал холодную сталь.
Складной нож. Хороший, сталь 95Х18, рукоять из ореха. Отец же и подарил два года назад.
«Мужик всегда должен иметь при себе нож, сын».
Символично.
Инструмент. Это просто инструмент. Им режут колбасу, вскрывают коробки, зачищают провода.
Или восстанавливают справедливость.
Я не хотел убивать.
Честно.
Я хотел посмотреть им в глаза. Спросить: «Как?». Просто понять механику этого предательства.
Как можно спать с женой сына? Как можно спать с отцом мужа?
О чем они говорят потом?
Город встретил мелким, противным дождем.
Шесть утра.
Таксист, мужик с усами как у Якубовича, пытался завести разговор про цены на бензин.
— Слыш, братан, говорят, 95-й опять подорожает...
— Заткнись, — тихо сказал я.
Он глянул в зеркало заднего вида, увидел мои глаза и молчал до самого подъезда.
Я вышел.
Двор спал. Окна темные.
У нашего подъезда стояла она. Красная Mazda CX-5. Отцовская гордость.
Он купил её полгода назад, хвастался: «Три миллиона, полный фарш!».
Я тогда еще порадовался за батю. У самого-то меня «Солярис» в кредите.
Значит, он там. До сих пор.
Девять дней командировки кончились вчера. Я должен был приехать сегодня вечером.
Они думали, у них есть еще время. На прощальный, так сказать, завтрак.
Я сел на мокрую скамейку. Капюшон натянул на глаза.
Ждал.
Минут через двадцать дверь подъезда пискнула домофоном.
Вышел.
Довольный. Лицо сытое, расслабленное. В той самой клетчатой рубашке. В руке ключи от машины вертит.
Я встал.
Он заметил меня не сразу.
А когда заметил — дернулся, как от удара током. Ключи выпали из рук, звякнули об асфальт.
— Андрей? — голос хриплый. — Ты... ты чего так рано?
— Рано? — я шагнул к нему. — Думаешь? По-моему, я опоздал. Лет на тридцать. Надо было мне вообще не рождаться.
Он побледнел. Понял. Сразу всё понял. Бегать глазами начал, как нашкодивший кот.
— Сынок, ты... Ты не так всё понял. Мы просто... Лена попросила кран починить.
— Ночью? — усмехнулся я. — Голым? В моей кровати?
Он замолчал. Губы трясутся.
— Я видео видел, пап. Камеру в ноуте забыл выключить. Так что не ври. Хоть сейчас не ври.
Он выпрямился. Взгляд изменился. Исчез страх, появилась какая-то злобная решимость.
— Ну видел и видел. И что?
— Что? — я опешил.
— Да, спал. Да, люблю её. А ты... Ты на себя в зеркало смотрел? Ты ж скучный, Андрей. Ты пашешь как вол, а бабе внимание нужно.
Ласка нужна. Ты её не ценил. А я оценил.
— Ты про мою жену говоришь, — прошептал я.
— Она женщина, Андрей. Свободная женщина. И она выбрала мужчину, а не кошелек с ушами.
В ушах зазвенело. Кровь ударила в голову так, что потемнело в глазах.
— Ты... тварь.
— Я отец твой! — рявкнул он. — Я тебя вырастил! Я тебе квартиру помог купить! Имею право!
«Имею право».
Эти слова стали спусковым крючком.
Рука сама нырнула в карман. Щелчок лезвия.
Я не помню замаха. Помню только глухой звук удара.
Как будто кулаком в подушку.
И удивленные глаза отца.
Он схватился за живот. Сквозь пальцы сразу, толчками, пошла темная кровь.
Залила ту самую клетчатую рубашку.
— Ты... — прохрипел он. — Ты чё, Андрюха...
И осел. Прямо в грязную лужу у колеса своей новенькой «Мазды».
Я стоял и смотрел. Нож в руке был теплым и липким.
Из подъезда выбежала Лена. В халате, босиком.
— Петя, ты ключи забы...
Она увидела.
Визг. Такой пронзительный, что, казалось, стекла в окнах лопнут.
Я посмотрел на неё. Хотел и её... Но не смог.
Отвращение. Дикое, животное отвращение. Будто на таракана смотрю.
— Заткнись, — сказал я.
И она заткнулась.
Потом были сирены. ППСники. Наручники.
Я не сопротивлялся. Я сидел на бордюре и курил сигарету, которую мне дал молоденький сержант.
Руки в крови, а мне спокойно.
Впервые за много лет — абсолютно спокойно.
СИЗО. Допросы. Суд.
Всё как в тумане.
Адвокат — государственный, уставшая женщина в очках — пыталась вытянуть на «аффект».
Прокурор давил на «особую жестокость» и «личную неприязнь».
На суде Лены не было.
Следователь сказал, что она съехала на следующий день после убийства. Забрала все ценное, сняла деньги с наших общих счетов и исчезла.
— А сын? — спросил я тогда. — Пашка где?
Следователь опустил глаза.
— Она ребенка твоей матери привезла. Сказала: «Воспитывайте сами отродье уголовника».
И уехала. С концами. Вроде в Сочи с кем-то укатила.
В этот момент я пожалел, что нож вошел в живот отца, а не в её шею.
Пашка. Маленький мой.
Приговор зачитывали полчаса.
— ...признать виновным... назначить наказание в виде 6 лет лишения свободы в колонии строгого режима...
Я принял это. Виноват? Да. Жалею? Нет.
Но настоящий ад начался через полгода.
Ирина. Моя старшая сестрица.
Всю жизнь она была любимицей отца. Ей — институт, ей — машину, ей — первый взнос на квартиру. Мне — «ты мужик, сам заработаешь».
Она пришла ко мне на свидание в колонию всего один раз. Не передачку принесла, а бумаги.
— Подпиши, — кинула она файл на стол.
— Что это?
— Отказ от наследства. Батя оставил трешку в центре, дачу и счета. Я подала на вступление. Но раз ты один из наследников первой очереди, нотариус требует бумажки.
— С чего бы мне отказываться? — усмехнулся я. — У меня сын растет. Ему жилье нужно. Лена-то всё бросила.
Ира скривилась.
— Твой выродок сейчас на шее у матери сидит. А ты, зэк, вообще права голоса не имеешь.
Ты отца убил! Ты думаешь, я тебе дам хоть копейку с его денег получить?
Она наклонилась к стеклу, глаза злые, колючие.
— Не подпишешь — я тебя по закону лишу.
Статья 1117 Гражданского кодекса. Недостойный наследник.
Я уже юриста наняла. Ты ничего не получишь, убийца. Сгниешь тут, а выйдешь бомжом.
И она ушла.
Суд по гражданскому делу проходил через три месяца.
Меня подключили по видеосвязи из колонии.
Ирина сидела за столом истца, вся в черном, изображала скорбь.
Рядом — лощеный адвокат в дорогом костюме.
— Ваша честь, — вещал он. — Ответчик совершил умышленное убийство наследодателя. Это безусловное основание для признания его недостойным наследником.
Он не имеет морального и юридического права претендовать на имущество своей жертвы.
Судья кивал. Всё логично. Закон есть закон.
Я молчал. А что тут скажешь?
Убил. Факт.
Значит, Пашке ничего не достанется.
Ирина своего не упустит, она и мать оберет, я её знаю.
— Слово предоставляется третьему лицу, — сказал судья. — Соколова Мария Ивановна.
Мама.
Она встала. Маленькая, седая, высохшая за этот год. Платок теребит в руках.
Ирина покосилась на неё:
— Мам, ты просто скажи, что поддерживаешь иск. Мы же договорились.
Мама подошла к трибуне. Посмотрела в камеру, прямо на меня.
В глазах — столько боли, что мне захотелось выключить монитор.
— Я не поддерживаю иск, — тихо сказала она.
В зале повисла тишина. Адвокат Ирины перестал писать.
— Мама, ты чего? — шикнула Ира. — Он отца убил!
Мать повернулась к дочери.
— Отца? А ты знаешь, Ира, почему он его убил?
— Из-за денег! Из ревности! Какая разница?
— Большая разница, — голос матери окреп. — Твой отец, Ира, спал с женой Андрея. С Леной.
В их доме. На их кровати.
По залу пробежал шепоток. Судья поднял брови.
— Я знала, — продолжала мама. — Я давно догадывалась.
Духи чужие, звонки ночные. Я молчала. Дура старая, берегла семью.
А Андрей... Андрей просто любил.
И работал как проклятый ради этой...
Она перевела дыхание.
— Ваша честь. Я понимаю закон. Мой сын убил. И по закону он, наверное, недостойный наследник.
Вы можете лишить его права наследовать за отцом. Но...
Она достала из сумочки папку.
— Но я — жена. И я — наследница.
И половина всего имущества — моя как супружеская доля.
А вторая половина делится между мной и детьми.
Раз Андрея вычеркнут, всё достанется мне и Ирине. Так?
Судья кивнул:
— Верно.
— Так вот, — мама положила руку на папку. — Как только я вступлю в права наследства, я, Соколова Мария Ивановна, оформлю дарственную.
Свою долю, всю, до копейки, и всё, что мне достанется от мужа, я перепишу на своего внука Павла. Сына Андрея.
Ирина вскочила:
— Мама! Ты спятила?! Это миллионы!
— Сядь! — рявкнула мать так, что даже пристав вздрогнул.
— У меня нет дочери. Дочь у меня умерла сегодня, когда брата родного топить пришла ради квартиры.
А сын... Сын у меня есть. Оступившийся, несчастный, но сын. И внук есть.
Она снова посмотрела в камеру.
— Андрюша. Пашка у меня. В садик пошел.
Рисует тебе открытки. Мы ждем.
А квартира... Квартира будет его. И дача.
А Ире... Пусть ей достанется совесть. Если она у неё есть.
Судья кашлянул.
— Суд удаляется в совещательную комнату.
В итоге суд признал меня недостойным наследником. По закону по-другому нельзя.
Юридически Ирина победила.
Но фактически...
Через полгода мама вступила в наследство.
И в тот же день, у нотариуса, подписала дарственную на Павлика.
Моим законным представителем (пока я сижу) назначила себя.
Ире досталась какая-то жалкая 1/6 доля от общей массы, которую мать ей швырнула как кость.
Сестра больше не звонила.
Говорят, судится теперь с матерью, пытается доказать её недееспособность.
Пусть пытается.
А я...
Я вышел по УДО через четыре года.
Ворота колонии открылись. Ветер, снег в лицо.
У ворот стояла старенькая «Лада».
За рулем — сосед, дядя Ваня.
А на заднем сиденье — мама. И мальчишка.
Глаза мои. Нос мой. Смотрит испуганно.
Я сел в машину. Запах пирожков с капустой и родного дома.
— Папа? — тихо спросил Пашка.
У меня перехватило горло. Я кивнул.
— Папа.
Мать сжала мою руку. Её ладонь была сухой и теплой.
— Поехали домой, сынок.
Мы ехали мимо кладбища.
Я знал, что там, под черным гранитом, лежит человек, который дал мне жизнь и который её сломал.
Простил ли я его? Нет.
Жалею ли я?
Я посмотрел на сына, который теребил пуговицу на моей куртке.
Нет.
Иногда, чтобы защитить самое дорогое, нужно стать злодеем.
Я свой выбор сделал.
И цена за него уплачена сполна.
Вердикт:
В этой жизни ты можешь потерять всё: свободу, деньги, репутацию.
Но если тебя ждут дома — ты всё равно победил.
А предатели...
Предатели пусть гниют в своих дорогих машинах и пустых квартирах.
Закон бумеранга никто не отменял.
И он бьет больнее, чем нож.
