Ее голос, обычно мягкий и чуть хрипловатый от привычки напевать себе под нос во время рисования, сейчас звенел, как натянутая струна, готовая лопнуть. Она стояла в дверном проеме, раскинув руки и упираясь ладонями в косяки, словно живая баррикада. На запястье правой руки засохло пятно охры — Вероника работала, когда в дверь позвонили.
На лестничной площадке, освещенной тусклой, мигающей лампочкой, стояла Антонина Павловна. Она выглядела монументально: в драповом пальто цвета «перец с солью», в идеально начищенных сапогах и с той самой норковой шапкой на голове, которая, казалось, была прибита гвоздями к её начёсу. Рядом с ней, как верные псы, жались два пухлых чемодана на колесиках и хозяйственная сумка в клетку, из которой торчал хвост мороженого хека.
От свекрови пахло «Красной Москвой» и корвалолом — запахом, который Вероника с первых дней брака ассоциировала с надвигающейся катастрофой.
— Ты посмотри на неё, Глеб! — Антонина Павловна театрально схватилась за сердце, но взгляд её маленьких, колючих глаз оставался цепким и холодным. Она обратилась к сыну, который топтался чуть позади, вжимая голову в плечи. — Я к ним со всей душой, с рыбой, с заготовками... А меня на порог не пускают! Это ты её научил мать не уважать?
Глеб мучительно покраснел. Он перевел взгляд с жены на мать, напоминая маятник, застрявший в нижней точке.
— Мам, ну Вероника не то имела в виду... Просто ты без предупреждения, а у нас... ремонт не закончен, — промямлил он, пытаясь сгладить углы, которых в этом разговоре было больше, чем в геометрии Лобачевского.
— Какой ремонт? — фыркнула Антонина Павловна, подавшись вперед. Её нос брезгливо сморщился, втягивая воздух квартиры. — Я отсюда вижу этот твой «ремонт».
Она ткнула пальцем в обтянутой коричневой кожей перчатке в пространство за спиной Вероники. Там, в полумраке прихожей, действительно царил творческий хаос: на комоде громоздились стопки книг по искусству, на полу стоял незавершенный подрамник, а на вешалке вместо приличных пальто висели какие-то шарфы, похожие на лианы.
— Пыль столбом! — вынесла вердикт свекровь. — Дышать же нечем. А запах? Чем это несёт? Скипидаром? Бедный мой мальчик, как ты живешь в этом гадюшнике? У Светланочки полы два раза в день моются с хлоркой, ни пылинки, ни соринки, тюль накрахмален так, что порезаться можно! А тут... богема! Тьфу!
Вероника почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Это было не просто ворчание. Это было вторжение. Антонина Павловна не просто хотела войти — она хотела захватить территорию, развернуть свои знамена чистоты и порядка, уничтожив всё живое и неправильное, то есть Веронику.
— Вот именно, Антонина Павловна, — Вероника опустила руки, но с места не сдвинулась ни на сантиметр. — У Светы стерильно, как в операционной. У Светы всегда есть первое, второе и компот. У Светы муж ходит по струнке и дышит через раз. Так почему вы здесь, с чемоданами, в пятницу вечером, а не у своей любимой дочери?
Свекровь на секунду замерла. Её лицо, покрытое толстым слоем пудры, пошло красными пятнами. Она поправила воротник пальто, пытаясь выиграть время.
— Света... Света занята. У них гости. И вообще, я мать! Я имею право навестить сына! Я, может быть, поживу недельку-другую, помогу тебе, неряхе, хозяйство наладить. Глебушке рубашки поглажу, а то ходит как сирота казанская.
— Недельку-другую? — Вероника усмехнулась. — Глеб, ты знал?
Муж отвел глаза, разглядывая грязную плитку подъезда.
— Мама звонила утром... Сказала, что поругалась с соседом, ей нужно переждать...
— Не с соседом она поругалась, Глеб, — голос Вероники стал тихим и твердым. Она посмотрела прямо в глаза свекрови. — Вы поругались со Светой, верно?
Антонина Павловна дернулась, как от удара током.
— Не твоего ума дело! — взвизгнула она, теряя остатки светского лоска. — Да, Света устала! У неё двое детей, работа, ей тяжело! А вы тут живете, детей не заводите, только картинки свои малюете! У вас места много!
— А, значит, «идеальная» дочь выставила вас за дверь? — Вероника сложила руки на груди. Пазл сложился мгновенно. Света, этот эталон добродетели, просто не выдержала. Токсичная забота матери, вероятно, начала разъедать даже её накрахмаленный быт. — И вы решили, что «плохая» невестка стерпит? Что здесь можно сбрасывать свой яд, потому что мы с Глебом интеллигентные и не умеем орать?
— Я требую уважения! — закричала Антонина Павловна, и её голос эхом отразился от бетонных стен подъезда. — Глеб, возьми чемоданы! Сейчас же! Ты мужчина или тряпка? Твоя жена оскорбляет мать!
Глеб сделал неуверенный шаг к чемодану. Его рука потянулась к ручке.
— Не смей, — Вероника не кричала, но Глеб замер. — Если ты сейчас внесешь этот чемодан, Глеб, ты можешь собирать свой.
В тишине было слышно, как где-то этажом выше хлопнула дверь и залаяла собака. Хек в сумке свекрови начал подтаивать, и запах сырой рыбы стал отчетливее, смешиваясь с душными духами.
— Ты... ты чудовище, — прошептала Антонина Павловна, понимая, что привычная схема давления дала сбой. — Я старая женщина... Куда я пойду? Ночь на дворе!
— Такси до Сызранской улицы стоит триста рублей, — отчеканила Вероника. — У Светы трехкомнатная квартира. И она ваша дочь. Пусть она терпит ваши нравоучения про пыль и не глаженные рубашки. А здесь — моя территория. Здесь пахнет краской, едят пиццу из коробки и любят друг друга, а не пилят мозг.
Вероника взялась за ручку тяжелой металлической двери.
— Антонина Павловна, вы назвали меня плохой хозяйкой. Вы правы. Я ужасная хозяйка. Я не умею принимать гостей, которые меня ненавидят. Всего доброго.
— Глеб! — в последней надежде взвыла свекровь.
Глеб посмотрел на мать, потом на жену. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на облегчение. Он медленно убрал руку от чемодана и сделал шаг назад, ближе к порогу квартиры.
— Прости, мам, — тихо сказал он. — Ника права. Тебе лучше поехать к Свете. Я вызову такси.
Вероника не стала ждать продолжения драмы. Она потянула дверь на себя. Последнее, что она увидела перед тем, как замок щелкнул, было перекошенное от злобы лицо свекрови и безупречно накрахмаленный платочек, который та комкала в руках.
Щелчок замка прозвучал как выстрел. Вероника прислонилась спиной к прохладному металлу двери и выдохнула. В прихожей пахло масляными красками, кофе и старыми книгами.
— Ты как? — спросил Глеб, неловко переминаясь с ноги на ногу.
— Нормально, — ответила она, глядя на свой недописанный холст. — Просто отлично. Заваришь чай? Только, пожалуйста, в те чашки, которые с отбитыми краями. Ненавижу идеальную посуду.