Я купил этот дом только из-за цены. Зимой здесь оставалось дворов пять жилых, не больше. Глушь, тишина, до райцентра сорок километров по грунтовке, которую переметает первым же серьезным снегопадом. Идеальное место, чтобы пересидеть трудные времена и не отсвечивать.
Мой дом стоял на краю, у самого оврага. Ближайшие соседи — через дорогу, метрах в пятидесяти. Добротный пятистенок, темный, словно прокопченный годами. Я поначалу обрадовался соседству — все не так одиноко в ледяной пустыне.
Первую неделю я обживался. Конопатил щели, заготавливал дрова. На соседей внимания особо не обращал. Видел только, что печь у них топится исправно — дым столбом. А вот во дворе — ни следа. Снег чистый, нетронутый, будто они по воздуху летают.
Странности начались, когда ударили крещенские морозы под сорок.
В тот вечер я вышел на крыльцо покурить. Воздух был такой плотный, что, казалось, его можно резать ножом. Луна светила ярко, заливая все мертвенно-бледным светом.
Я случайно глянул на соседский дом. В их окне, выходящем на дорогу, горел тусклый свет. Не электрический, а какой-то живой, дрожащий — то ли свеча, то ли керосинка.
У окна сидели люди. Четверо.
Двое взрослых по краям, двое детей помладше в центре. Сидели рядком, плечом к плечу, лицом к улице. Прямо как на старинной фотографии. Они смотрели в темноту, на заснеженную дорогу, на мой дом.
"Странное время для посиделок у окна", — подумал я. В доме явно было не жарко — стекла затянуты толстым слоем льда, и только небольшая проталина в центре позволяла им видеть улицу.
Я докурил, замерз и ушел в дом.
На следующий день я специально наблюдал за соседским двором. Тишина. Ни звука, ни движения. Только дым из трубы.
Вечером, едва стемнело, я снова вышел на крыльцо. Они были там. На том же месте. В тех же позах. Отец, мать, двое детей.
Я стоял и смотрел на них минут десять. Мороз пробирал до костей, а они не шевелились. Я не видел, чтобы они поворачивали головы, переговаривались или хотя бы поеживались от холода, который неизбежно должен был тянуть от окна.
Они просто сидели и смотрели в одну точку. На меня.
Мне стало не по себе. Я махнул им рукой — мол, привет соседям. Никакой реакции. Четыре темных силуэта в тусклом желтом квадрате окна.
На третью ночь началась метель. Ветер выл, швыряя снег горстями. Видимость упала до нуля. Я топил печь и чувствовал, как тревога ворочается внутри холодным комом.
Около полуночи ветер немного стих. Я подошел к своему окну, подышал на стекло, протаивая глазок.
Сердце пропустило удар.
Они все еще сидели там. Сквозь снежную пелену я видел тусклый свет их окна. Четыре фигуры. Неподвижные, как истуканы.
Нормальные люди не сидят у окна в буран посреди ночи. Нормальные люди спят или греются у печки.
Утром я решил: надо проверить. Может, угарели? Может, больные на голову? Мало ли кто в такой глуши живет.
Я взял лопату, чтобы пробить тропинку через сугробы, наметенные за ночь. Снег был глубокий, рыхлый. Я прокопал траншею до середины дороги, потом просто пошел, проваливаясь по пояс.
Дом соседей встретил меня мертвой тишиной. Я подошел к забору. Калитка была занесена снегом так, что не открывалась всю зиму. Я перелез через прясло.
Я оказался прямо перед тем самым окном. Теперь, днем, оно выглядело обычно — грязное стекло, занавешенное изнутри какой-то темной тряпкой.
Я постучал по раме.
— Эй! Хозяева! Есть кто живой?
Тишина.
Я толкнул входную дверь. Она оказалась не заперта. В сенях пахло сыростью и промерзшей землей. Я прошел в избу.
Внутри было тепло и душно. Пахло чем-то кислым, застарелым потом и… воском? В углу жарко топилась большая русская печь.
В комнате никого не было. Но у окна, того самого, стояла длинная деревянная лавка. А на подоконнике в ряд стояли четыре оплывшие церковные свечи.
Я прошел в соседнюю горницу. И там я их нашел.
Они лежали на кроватях. Все четверо. Одетые в праздничные, но очень старые, поеденные молью одежды. Они были мертвы. Очень давно мертвы.
Это были не свежие трупы. Это были мумии. Высохшие, с пергаментной, коричневой кожей, натянутой на черепа. Холод и сухость деревенского дома законсервировали их лучше любого бальзама.
Но самое страшное было не это. Самое страшное были их глаза.
Они были открыты. Широко, неестественно распахнуты. Я наклонился над "отцом" семейства.
Его веки были прибиты к надбровным дугам. Маленькими, тонкими финишными гвоздиками, почти без шляпок. Вбиты аккуратно, по-хозяйски, чтобы кожа не порвалась, а натянулась, открывая мутные, высохшие глазные яблоки.
Меня затошнило. Я попятился.
Кто-то выкапывал их? Или они умерли здесь, и кто-то из них, последний выживший, сотворил это с остальными, прежде чем лечь самому?
А потом до меня дошло.
Если они лежат здесь... то кто сидел у окна все эти ночи?
Ответ пришел в виде скрипа половицы за моей спиной.
Я резко обернулся.
В дверях стоял старик. Маленький, сгорбленный, заросший седой бородой до самых глаз. Он был в валенках и старом, засаленном тулупе. В руках он держал молоток и жестяную банку.
Он смотрел на меня не мигая. Его собственные веки были красными, воспаленными, вывернутыми наружу.
— Гости... — прошамкал он беззубым ртом. Голос был сухой, шелестящий, как пересыпаемый песок. — Они любят гостей. Им скучно одним смотреть.
Он шагнул ко мне, поднимая молоток. В его движениях не было стариковской немощи, только механическая, зацикленная одержимость.
— Садись, — сказал он, кивая на лавку у окна. — Скоро вечер. Надо смотреть. Нельзя моргать. Пропустишь...
Я понял. Он был один из них. Пятый. Тот, кто выжил и сошел с ума в этом ледяном безмолвии. Каждую ночь он вытаскивал свои мумии из кроватей, усаживал их на лавку, зажигал свечи и садился с ними. Он заставлял их "смотреть" на мир, который о них забыл. А чтобы они не "уснули", он прибил им веки.
И теперь ему нужен был новый зритель. Свежий.
Он замахнулся молотком, целясь мне в голову.
Страх исчез. Остался только животный инстинкт выживания. Я не стал пятиться. Я рванулся вперед, навстречу удару.
Я успел перехватить его руку. Старик оказался неожиданно сильным, его сухожилия были как стальные тросы. Мы повалились на пол, опрокинув стол.
Я был моложе и тяжелее. Я подмял его под себя. Молоток выпал из его руки. Старик шипел и пытался вцепиться мне в лицо скрюченными пальцами, его воспаленные глаза безумно вращались.
Я ударил его. Раз, другой. Просто чтобы оглушить, чтобы он перестал шевелиться.
Он обмяк.
Я вскочил, хватая ртом воздух. Выбежал в сени, потом на улицу. Я не стал возвращаться в свой дом за вещами. Я бежал по грудь в снегу, падая, поднимаясь, не чувствуя холода.
Я добрался до трассы через два часа. Меня подобрал лесовоз. Водитель долго косился на меня, трясущегося, с безумным взглядом, но лишних вопросов не задавал.
Я не знаю, что стало с тем стариком и его "семьей". Я не заявлял в полицию. Кому я что докажу? Скажут — белая горячка.
Я уехал из тех краев насовсем. Живу теперь в большом городе, на десятом этаже. Здесь всегда светло и шумно. Но по вечерам я всегда плотно задергиваю шторы. Я боюсь увидеть в окне напротив неподвижные силуэты людей, которые слишком долго смотрят в темноту.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #триллер #ужасы #деревенскиеистории