Советские стандарты красоты никогда не были прописаны в одном официальном документе. Не существовало единого государственного стандарта, который бы предписывал женщинам, сколько сантиметров должно быть в талии или какого цвета помаду наносить. Тем не менее, существовал жесткий, незримый ГОСТ, сплетенный из идеологии, экономики дефицита и коллективного общественного мнения. Это был свод неписаных правил, которые определяли, что достойно, а что постыдно, что красиво, а что уродливо. Этот стандарт формировался не на подиумах, а на страницах журнала «Работница», в очередях за дефицитным товаром и в кабинках заводских раздевалок. Женщина в СССР должна была быть, прежде всего, гражданкой, и её внешность являлась отражением политического строя. Красота была не личным выбором, а общественным делом, а за отклонение от негласных норм можно было получить не косой взгляд, а публичное порицание. Эта история — о том, как на протяжении десятилетий менялись эти правила и как женщины, подчиняясь им или находя лазейки, отвоевывали себе право на индивидуальность.
В первые годы после революции само понятие «красота» оказалось под подозрением. Новая власть провозгласила аскетизм и утилитарность. Старая косметика ассоциировалась с буржуазным прошлым, с «мещанским образом жизни, враждебным нынешнему строю». На смену духам и пудре пришла проповедь гигиены: «Чистота — это лучшая красота». Единственные уцелевшие парфюмерные фабрики, «Свобода» и «Новая заря», массово выпускали не помады, а хозяйственное мыло. В популярном журнале «Работница» публиковались резолюции работниц фабрик: «Не пудриться и не мазаться. Лицо портится и нехорошо. Как будто обман какой». Провозглашалась борьба за «естественную красоту, а не подмалеванную». Однако эта риторика часто была лишь прикрытием суровой реальности — рабочие и крестьяне просто не могли позволить себе косметику, и партия, как заботливая нянька, успокаивала: приличным людям она и не нужна. Парадоксально, но пока одни женщины использовали вместо пудры зубной порошок, представители партийной и творческой элиты, как Лиля Брик, могли позволить себе просить привезти из-за границы фирменные духи и пудру. Двойные стандарты зародились сразу.
К концу 1930-х годов риторика немного смягчилась. Страна оправлялась, появлялся запрос на элегантность в духе сталинского ампира. В 1937 году в Москве открылся первый Институт косметики и гигиены, где делали массаж, депиляцию и даже выводили татуировки. На прилавках появились первые советские духи «Красная Москва», чей флакон напоминал кремлевские башни. Однако это была красота по пропуску, доступная узкому кругу. Основной же идеал женщины сформировался совершенно иной — это была не утонченная дама, а «надежный друг, товарищ и мать». В моду вошла «здоровая крестьянская полнота». Полные руки, ноги, широкие бедра ценились как признаки силы, здоровья и репродуктивности. Худоба считалась признаком болезни и осуждалась. Это был идеал работницы и колхозницы, чье тело было инструментом труда и деторождения. Даже когда с Запада пришла мода на блондинок, советские женщины красились перекисью водорода, но сохраняли ту самую мощную стать. Актриса Любовь Орлова, символ красоты той эпохи, сочетала в себе ухоженность и некий спортивный, подтянутый лоск, но не хрупкость.
Послевоенные годы снова качнули маятник. Разруха и голод сделали свое дело. В 1954 году в фильме «Большая семья» есть показательный диалог: пожилой рабочий, увидев на туалетном столике девушки-инженера флакон, спрашивает: «Духи, значит? Может, у тебя и пудра есть?» Девушка, смутившись, спешно оправдывается: «Что вы, Илья Матвеевич, я не крашусь». Косметика снова стала символом чего-то легкомысленного и неприличного. Но жизнь брала свое. К концу 1950-х в городах открывались парикмахерские, женщины хотели выглядеть красиво. Стандарт «пышности» вернулся — возвращение из санатория с прибавкой в несколько килограммов считалось успехом. При этом силуэт стал женственнее: в моду вошли платья, подчеркивающие талию, каблуки, а на пляжах появились первые смельчаки в бикини. Это было десятилетие внутреннего противоречия: с одной стороны — пропаганда скромности, с другой — зарождающееся желание нравиться.
В условиях тотального дефицита рождался настоящий народный гений. Косметическая промышленность не успевала за спросом, и женщины проявляли невероятную изобретательность. Вместо лака для волос разводили мебельный лак одеколоном и брызгали из пульверизатора, а для укладки использовали пиво. Единственная тушь «Ленинградская» представляла собой твердый брусок, на который нужно было… плевать, чтобы размочить состав, а потом наносить его щеточкой, похожей на зубную. Ресницы после такой туши склеивались намертво, и их разделяли иголкой. Если тушь купить не удавалось, ее варили дома из пробки, свечки и мыла. Для завивки ресниц использовали раскаленную вилку или столовый нож. Помаду берегли до последнего, выковыривая остатки спичкой, а самые предприимчивые переплавляли на водяной бане несколько старых помад в одну новую. Модные прически, вроде «бабетты», заливали лаком «Прелесть» так, что голова превращалась в монолитную конструкцию на неделю. Это была красота, добытая трудом, смекалкой и часто ценой здоровья.
Интересно, что в этой, казалось бы, аскетичной системе находилось место и для пластической хирургии. Она существовала, была относительно доступной по цене, но была окружена завесой молчания. Пластика носа стоила около 40 рублей, лица и шеи — около 50, что равнялось примерно половине средней зарплаты. Правда, чтобы сделать операцию, нужно было встать в очередь и ждать консультации и самой процедуры иногда по два-три года. Говорили, что сам институт косметики создавался, в том числе, для поддержания молодости Любови Орловой. Это был еще один парадокс: публично осуждая «подмалевку», система тихо позволяла себе более радикальные методы коррекции внешности для избранных.
Особенно ярко двойственность советских стандартов видна в профессии манекенщицы. Это была не гламурная карьера топ-модели, а обычная, низкооплачиваемая работа. Главным критерием отбора было не идеальное тело, а соответствие «типу советской работницы». Девушек брали с самыми ходовыми размерами — 44, 46, 48. Возрастных ограничений не было — на подиум выходили и молодые девушки, и женщины за шестьдесят, как первая звезда Общесоюзного Дома моделей Валентина Яшина, которая демонстрировала одежду до 65 лет. При этом отказывали тем, чья внешность казалась слишком «западной» или вызывающей. Задача была не в том, чтобы поразить красотой, а в том, чтобы каждая зрительница подумала: «И я так могу». Манекенщица была эталоном не красоты, а усредненности.
К 1970-м годам через железный занавес начали просачиваться иные идеалы. Страна узнала о худобе. Советские женщины, десятилетиями воспитывавшиеся на идеале дородной «Родины-матери», вдруг увидели иных героинь. Однако стать такой героиней было почти невозможно. Мечта сместилась с внутреннего содержания на внешние, недоступные атрибуты. Предметом всеобщей жажды стала не абстрактная красота, а конкретные вещи: французские духи «Climat» от Lancôme, польская косметика Pollena, джинсы из Америки, за которые у спекулянтов отдавали месячную зарплату, яркие плащи из югославской болоньи, афганские дубленки, капроновые колготки в разрядке. Обладать этим — значило приблизиться к тому другому, заграничному миру, чьи стандарты постепенно начинали казаться более истинными. Макияж и одежда стали не просто способом украсить себя, а формой тихого протеста, попыткой вырваться из серой, усредненной массы.
Настоящий перелом, крах старой системы стандартов, произошел в 1980-е. В страну пришел журнал Burda Moden, а в 1988 году в Москве прошел первый официальный конкурс красоты. Это был шок. На сцену вышли высокие, худые, длинноногие девушки с параметрами 90-60-90 — полные противоположности тем самым «здоровым» колхозницам. Идеал, воспеваемый десятилетиями, был публично низвергнут. Страну захлестнула гонка за стройностью. В моду вошли аэробика и первые фитнес-клубы. Женщины меняли не только вес, но и стиль: расслабленные прически, яркий макияж, джинсы и кожаные куртки. Старый ГОСТ рухнул, не выдержав столкновения с новыми образами.
Были ли советские стандарты красоты уродством? Для сегодняшнего взгляда — часто да. Заставляли ли они женщин страдать? Безусловно. Дефицит, осуждение, необходимость скрывать свое желание быть красивой — все это наносило психологические травмы. Но в этой истории было и другое — невероятная сила духа и изобретательность. Советские женщины в условиях, когда государство пыталось унифицировать и идеологизировать даже их внешность, находили способы оставаться собой. Они варили тушь на кухне, перешивали занавески в платья, меняли фигуру на спортивных секциях и создавали красоту буквально из ничего. Их история — это не только история о том, как их заставляли соответствовать абсурдным стандартам. Это еще и история о том, как они, вопреки всему, отстояли свое право на индивидуальность. А это, пожалуй, и есть самая настоящая красота, которой не нужен никакой ГОСТ.