В Москве даже в конце десятых годов XXI века встречаются места, куда не дотянулись руки мэрии и капитала. И пока на Садовом кольце перекладывают каждый год плитку на тротуарах, буквально в десяти минутах ходьбы ещё стоят неотреставрированные дворцы, точнее Дома культуры. Одно из таких заброшенных зданий – ДК «Серп и молот», чей статус памятника культуры, близость к железной дороге и удаленность от основных злачных мест столицы пока хранит его от превращения в ночной клуб или торговый центр.
Само здание меня интересовало мало. Советский конструктивизм, выродившийся в хрущёвки мне был так же противен, как фальшивые колонны позднего классицизма. Но к зданию, стоящему на холме, вела лестница, с промежуточной площадкой и полуразбитыми вазонами, где немногочисленные местные жители могли посидеть–попить, если бы не постоянные патрули, поскольку дорога мимо ДК вела к Андроникову монастырю, под стенами которого, с видом на Яузу–реку раньше собиралась наркоманы, гости из южных республик и просто бомжи. Но мы патрулей не боялись, поскольку за нами стояла четвертая власть, хоть и сдавшая свои позиции, но ещё крепкая. Мы работали в интернет–издании.
Лестница упиралась в трёхметровую решётку забора, огораживающего территорию ДК. Поверх забора ещё пустили колючую проволоку. Проверять под напряжением или нет, не хотелось. Я работал рядом и видел, что иногда днём на лестнице фоткались инстаграмные кисы в леопардовых принтах, а на стенах ДК красовались новомодные граффити. Значит проникнуть внутрь как–то можно.
Однажды мы засиделись в офисе после работы. Выпили немного, разговорились и когда пришёл охранник выгонять нас, решили продолжить на пресловутой лестнице к ДК.
Время было позднее, но у нас с собой было. Стоим, беседуем о политике. И тут к нам сверху спускается мужичок. Ну, мы натурально обалдели. Там закрытые ворота, колючая проволока, на дворе апрель, кусты ещё голые и, если бы он решил обойти, мы бы его увидели, к тому же я, например, был на стороже из–за полиции.
Мужичок был страшно худой, но жилистый, как боксёр после того, как решил резко сменить весовую категорию. И одет он странно, в свете фонарей не разобрать, то ли рабочая роба на нём, то ли какое новомодное пальто. Мы молчим. А он достает зажигалку zippo, такую всю уже потертую, в позолоченном корпусе, щелкает и держа её как свечу, двумя руками, стал обходить нас, внимательно всматриваясь в каждого. Я такой взгляд на картине Тициана видел, которую как–то в нулевых в Москву привезли. От этого действа у нас у всех как–то нехорошо в душе засвербило, да так, что не захотелось даже ничего спрашивать, чтобы чего доброго не узнать, что ему надо. Меня он обошёл, слава богу, быстро, а вот коллегу моего, Дениса осмотрел внимательно.
— Помощник мне нужон, – сказал мужчина как бы невзначай, — давно уже ищу.
Эта фраза с простонародным «нужон» немного разрядила обстановку и лишь один Анзор тихонечко спрятался за наши спины. А он, на минуточку, что–то там в греко–римской борьбе брал.
– А что делать то? – легко спросил Дениска.
Мужчина повернулся к нему и сказал:
– Краски смешивать.
И тут только я увидел, что у него рука, которая зажигалку держит, вся в пятнах краски. У нас совсем отлегло, я вспомнил, что тут тусуются бэнкси российского разлива и предложил ему накатить за искусство, но мужик, представившийся Андреем, сказал, что сейчас пост, нельзя. Но предложил нам посмотреть на его работы. Прямо сейчас. Благо и идти никуда не надо, они вон там, на наружной стене клуба, со стороны железной дороги. Нам тоже захотелось движухи, и мы пошли вдоль забора.
– Только подсветить надо, – сказал он.
Мужик достал из–под полы хороший дальнобойный фонарик и посветил на кирпичную стену бывшего клуба. Там сиял фантасмагоричный орнамент, чьи детали плавно перетекали друг в друга, в каком–то странно знакомом ритме. Андрей выключил свет, и рисунок слился со стеной.
– Это только начало. Доделать никак не могу, краски пересыхают всё время, – сказал он.
– Ну я могу посмотреть, – снова возник Дениска, – может получится. Куда приходить?
– Да сюда же, я тут каждый вечер. Покричи только.
И спокойно пошёл назад, к закрытым воротам, протиснулся через неширокий проём и исчез где–то на территории комплекса. Мы ещё немного посмеялись и разошлись.
После этого происшествия я заметил, что Денис стал очень рассеянным, потерял интерес к работе, а это в наших условиях равносильно профнепригодности.
Однажды мы возвращались вечером с работы, он глянул в сторону ДК и сказал: А я ходил туда, к Андрею…
По его словам, где–то в глубине заброшенного комплекса у него сейчас мастерская. Где он готовится к глобальному заказу – новый хозяин здания хочет открыть здесь некое пространство для творческих личностей, а Андрею поручено задать общий стиль.
– Я видел эскизы, это бомба, – сказал Денис, – Любой уличный художник почтёт за честь принять в этом участие. И тема вечная – конец времён.
– Апокалипсис чтоль?
– Скорее царство полного единения.
– Не хочу тебя огорчать, я погуглил и узнал, что это памятник конструктивизма, и его запрещено переделывать во что–то другое.
– Посмотрим.
Однажды вечером, когда мы шли к метро, дойдя до лестницы, он начал по ней подниматься, крикнув нам, чтобы мы его не ждали. На следующий день он не пришёл на работу.
Рассказ Анзора
Я тебе чем хочешь поклянусь, это был Карантин, из борисовских. Я тогда по молодости шестерил у землячества, ну мы с борисовскими долго на ножах были, Даниловский кажется не могли поделить, а тут хлоп, решили устроить перемирие. Сели, поели–попили, где — уже не помню, а потом кто–то предложил в гей–клуб смотаться, ну так, по приколу, да и тёлки там бывают клёвые. Кароч, кто–то в отказ, кто–то согласился, я поехал, а из бориосвских этот, Карантин. Он тогда вдвое в плечах был, кстати, пальто теперь на нём болтается. А клуб он вот тут и был прямо, в ДК этом сраном. Вход для лохов был сорок штук, это по тем деньгам ящик пива. Ну посмотрели на петухов, поржали. Вышли на крылечко кокса нюхнуть, сюда спустились, стоим, ржём. И тут выходит чёрт такой лысый, неприметный, худой как Кощей и вот также нас всех обводит, только свечкой. И говорит: «Помощника ищу. Краски мешать надо».
Мы прикалываемся, а Карантин, он по жизни отморозок, схватил мужичка за нос. Точнее попытался и сразу повалился как от прямого в челюсть. Мы не поняли, что к чему, но Карантин уже был на ногах, выхватил нож–бабочку, такие тогда в моде были и воткнул в старичка. Прямо в сердце. А тот стоит и не шелохнется, лишь в лицо ему смотрит. Карантин даже отступил на шаг, оставив перо. «– Вот ты и пойдешь», — спокойно так сказал дедушка и ушёл куда–то в кусты. А Карантин, опомнившись, кинулся за ним, уж не знаю, добить или нож забрать. Мы тогда быстро решили разъехаться. Борисовские остались подождать. Но, говорят, больше никто Карантина не видел. И вот он выходит со своей фирменной зипповской золотой зажигалкой, которую я тоже узнал, и начинает на нас зыркать. И почти не постарел, только схуднул и снова про краски бормочет. Короче, труба Дениске, лет через двадцать увидим.
Встреча
Но вышло раньше. Однажды я пошёл с подругой прогуляться по Андрониковому монастырю. Там недавно отреставрировали Спасский собор, точнее придали ему исторический вид, и мы из любопытства заглянули туда. Оглядывая роспись, я у самого окошка разглядел подозрительно знакомый орнамент… Они очень походили на то, что нам демонстрировал Андрей в тот вечер на стене «Серпа и молота». Да и до самого клуба было недалеко — только дорогу перейти, как я понимаю.
– А это всё, что сохранилось от росписи Андрея Рублёва, знаменитого иконописца начала XV века, Поверх них давно была нанесена новая роспись, — говорит мне моя. Она умеет гуглить, да и искусствовед немного.
И тут я начинаю о чём–то смутно догадываться.
– А не было попыток восстановить прежнюю? Может в рентгеновских лучах что–то можно разглядеть?
– Современные технологии этого не позволяют.
Я фотографирую эту наскальную живопись и тем же вечером отправляюсь к лестнице с вазонами.
— Андрей!
Звать пришлось недолго. Появился Денис и словно не видя меня, спустился по ступенькам. Выглядел он похудевшим, но держался бодрячком. Мы поговорили об общих знакомых, точнее говорил я, стараясь вызвать у него ответную реакцию. Но выходило плохо.
— Покажешь мне, как вы работаете? Я давно хотел увидеть обратную перспективу. Во всех смыслах.
Денис оживился и повёл меня наверх. Он каким–то хитрым образом приоткрыл щель в воротах, и я смог протиснуться. Для него же это проблем вообще не составило. Потом мы прошли внутрь помещения и двинулись в полной темноте. Денис шёл впереди, а мне пришлось светить себе смартфоном. Наконец, он привёл меня в какой–то закуток и включил свет.
Каморка была завалена всяким хламом. В углу находился самодельный электрический обогреватель, на котором стоял чайник. Из остатков кресел и другой мягкой мебели была сооружена тахта. И все было завалено крупными листам бумаги, в некоторых местах они образовывали целые завалы, нижние листы уже были коричневые от старости…
Я взял один из них, но ничего не понял в хаотичном вихре красок.
– А где же Андрей?
Денис долго молчал.
– Он в храме. Уже работает. Идём, я тебе покажу. Ты человек надёжный, и всё равно тебе никто не поверит.
Он снова повёл меня коридорами запустения в подвал. Где–то в бывшей бойлерной он открыл старую дверь, и мы попали в узкий подземный ход, чьи станы были сложены из красного кирпича никак ни раньше ста лет назад. Я снова светил смартфоном, а Денис уверенно вёл меня практически вслепую. В конце коридора снова была дверь, обитая ржавым железом, войдя в которую, мы оказались в каком–то крупном помещении. Денис попросил выключить телефон. Мои глаза постепенно привыкали к темноте, пока он сходил куда–то и вернулся.
– Надень вот это.
Он протянул мне какие–то стимпанковские очки. И мир сразу заиграл другими красками в прямом смысле слова. Мы находились в алтарной части Спасского собора, а посреди храма высился мольберт, возле которого стоял человек в чёрном. Карантин или Андрей. Он тщательно что–то выписывал на листе ватмана, прикрепленного к доске мольберта.
Я подошёл ближе. На листе бумаги проступал лик какого–то святого в разлинованной решетке. Андрей рисовал его явно с чего–то на стене, но я не видел, что это.
– Он видит те самые фрески, которых нет. От них остался след, ментальный, если хочешь. Тысячи людей скользили по ним взглядами, вознося молитвы. Эта эмоциональная роса веками оседала на стенах и, если обладать настоящим зрением, её можно увидеть. Я видел. Андрей и тебе покажет.
Андрей встал, подошёл к нам и не отрывая взгляда от свода, хлопнул меня по правому плечу. Удар был такой силы, что я потерял равновесие и чуть не упал, а когда в негодовании распрямился, увидел исходящее от стен сияние. Оно походило на тусклые огни святого эльма, но, если присмотреться, в них можно было разглядеть смутные очертания образов, похожих на иконописные. При этом можно было различить, что одни накладывались на другие.
– Рублевские те, что тусклее, кроме орнамента на откосе окна, который ты фотографировал.
Я глянул на то место, и оно засияло ослепительным светом. А потом всё стало тускнеть и через пару минут я снова оказался в кромешной тьме…
История Карантина
Её рассказал мне Денис.
– Карантин бросился за своей жертвой сам не зная, почему. А когда догнал, вдруг упал на колени и попросил прощения. Что–то у него случилось в тот момент в голове, и он раскаялся в прежней жизни. А дедушка с ножом в груди повёл его в ту коморку, что ты видел и рассказал о том, что хочет вернуть и восстановить первоначальную роспись Андрея Рублева в Спасском соборе, но силы уже стали покидать его, и Карантин должен продолжить его дело во искупление своего греха. Карантин согласился. После того как старик умер, Карантин принял его имя – Андрей, пользуясь своими связями и деньгами закрыл гей–клуб «Шанс» в ДК и оборудовал там мастерскую. Каждый день он медитировал, а каждую ночь он ходил по этому подземному ходу, который ему показал его предшественник и пытался увидеть те самые следы былой росписи. Но всегда видел лишь только отблески. И только год назад ему это удалось полностью. Он увидел всю роспись руки Андрея Рублёва и стал переводить её на бумагу. Но слишком поздно пришёл к нему этот дар. Он умирает от рака и боится, что не успеет завершить это дело. Поэтому весь последний год он бродил в окрестностях монастыря и дворца культуры, отыскивая по известным ему одному приметам приемника.
— Это ты?
— Нет. Ты. Ты — единственный человек, который сам нашёл Андрея и связал орнамент в соборе с тем рисунком на стене, который он показывал многим. Теперь это твой крест. И поэтому мы показали тебе этот подземный ход, этот храм и это действо. Ты же можешь сейчас уйти, мы тебя держать не будем, но помни, ты нам нужен и, если захочешь вернуться, мы будем ждать.
А я только краски буду смешивать.