Часть 1. ЛЮДИ ОШИБАЮТСЯ
Дождь стучал в окно, вычерчивая на стекле извилистые тропы. Оля смотрела, как одна капля догоняет другую, сливается с ней и бежит дальше. Почти как метафора, подумала она с горькой усмешкой. Прошло три месяца. Три месяца с того дня, когда ее жизнь разделилась на до и после, а потом склеилась в причудливую, хрупкую конструкцию, которую никто, кроме нее и Алексея, не хотел признавать.
Измена была нелепой, нетрезвой, одноразовой. На корпоративе. С коллегой, которая уже через неделю уволилась. Алексей пришел домой сам, с глазами волка, загнанного в капкан, и всё выложил на чистоту. Был шок, слезы, разбитая посуда. Были недели, когда она не могла слышать его шаги. А потом был психолог.
— Оля, — говорила мягкая женщина с внимательными глазами, — вы не должны принимать решение под давлением общества, мамы или даже подруг. Только вы знаете состояние ваших отношений. Прощение — это не слабость. Это иногда самый трудный и смелый выбор.
И она, измученная, но еще любящая, выбрала. Выбрала попробовать. Алексей вывернулся наизнанку: телефоны без пароля, отчеты о каждом шаге, сеансы у того же психолога. Он боролся, как никогда. И в этой борьбе она снова увидела того парня, ради которого когда-то пошла против воли матери.
Решиться было страшно. Сообщить решение — оказалось адом.
Первой позвонила Яна, лучшая подруга школьных времен.
— Ты чего, вообще с катушек съехала? — голос в трубке визжал от негодования. — Один раз изменил — повторит! Ты теперь вечно будешь проверять его телефон, следить, пахнет ли от него чужими духами! Это унижение!
— Но я не из-за страха одиночества, Ян… Я…
— Да брось! Все мы тебя поддерживали бы! А так… Ты просто тряпка.
Связь оборвалась. В смс от другой подруги, Кати, сухо значилось: «Ну что ж, раз ты решила остаться у разбитого корыта, извини, но мне с тобой не по пути. Не хочу видеть, как ты себя хоронишь заживо».
Но самый тяжелый удар ждал в воскресенье за обедом у мамы. Пахло борщом и старыми обидами.
— Я тебе говорила, — мать не смотрела на нее, яростно чистя морковь. — Говорила, что он ненадежный. Из неблагополучной семьи. А ты: любовь, любовь. Теперь полюбила рога носить.
— Мама, он ошибся. Люди ошибаются. Мы работаем над этим.
— Работаете! — нож грохнулся о столешницу. — Ты знаешь, что мне соседки говорят? Что моя дочь себя не уважает. Что он теперь нагуляется и все равно уйдет. А ты останешься старой разведенкой с испорченной репутацией. Лучше б ты его выгнала! Героиней бы была! А так… Жалеют тебя. За глаза смеются.
Это был ледяной душ. Несправедливость обожгла, как кислота. Ее выбор, сделанный в муках, ее попытку спасти то, во что было вложено пятнадцать лет, превратили в плохой анекдот. В признак слабости. Ее право распоряжаться своей семейной жизнью не признавал никто.
Алексей видел, как она сжимается.
— Может, мне поговорить с твоей мамой? — осторожно предложил он однажды вечером, обнимая ее за плечи.
— Что ты скажешь? Что ты изменился? Она тебе не поверит.
— Я буду доказывать. Им всем. Всю жизнь.
— Но почему? — вырвалось у нее, и в голосе прозвучала накопленная горечь. — Почему я должна что-то доказывать? Это наша жизнь! Наша боль и наша надежда! Почему они решили, что имеют право выносить нам приговор?
Он молча прижал ее к себе. Его молчание было красноречивее любых слов. Они были в осаде. Враг был не снаружи, а уже внутри крепости, в лице самых близких.
Часть 2. ПОСЛЕВКУСИЕ НЕСПРАВЕДЛИВОСТИ
Интрига разворачивалась вот в таких вот кухонных разговорах, в ядовитых взглядах в кафе, в том что ее «забыли» позвать на девичник. Оля боролась не за мужа — за него борьба, казалось, была выиграна. Она боролась за свой внутренний суд. За право быть не жертвой, а просто женщиной, которая приняла сложное решение и несет за него ответственность.
Однажды, встретив в супермаркете Яну, которая делала вид, что не замечает ее, Оля не стала отводить глаза. Она подошла.
— Привет, Яна.
— О… Привет. Как дела? — фраза прозвучала вымученно.
— Знаешь, — сказала Оля спокойно, глядя в глаза подруге детства. — Мне не нужны твои советы. Мне нужна была поддержка. Ее не было. И я поняла кое-что. Иногда измену простить легче, чем чужое осуждение. Потому что от первой страдаешь ты одна. А от второго — заставляют страдать все, кому не лень.
Яна покраснела, что-то пробормотала про занятость и почти побежала прочь.
На обратном пути Оля купила два куска любимого чизкейка Алексея. Дома она поставила чайник, достала тарелки. Он вошел, усталый, и увидел стол.
— Какой праздник?
— Никакой, — улыбнулась она, и улыбка наконец-то дошла до глаз. — Просто поняла кое-что. Нас двое. И этот треугольник — он не с той девушкой с корпоратива. Он между мной, тобой и всем этим миром, который считает, что лучше знает, как нам жить. Пора его ликвидировать. Закрыть проект под названием «Одобрение окружающих».
Он сел напротив, взял ее руку. В его глазах было облегчение и та самая благодарность, которую не выразить словами.
— Ты сильная.
— Нет, — покачала головой Оля. — Я просто свободная. У меня есть свобода простить, свобода остаться. И свобода сказать всем остальным, чтобы они шли своей дорогой.
Они ели чизкейк под тихий стук дождя. Снаружи был мир, полный готовых сценариев и дешевых ярлыков. А здесь, на этой кухне, была их личная, неидеальная, выстраданная история. И это был их единственно правильный выбор. Горькое послевкусие несправедливости медленно растворялось, уступая место другому вкусу — вкусу тихого, тяжелого, но своего собственного счастья.