Дрель взревела ровно в семь ноль-ноль. Катя вздрогнула, вынырнув из глубокого сна, где она достраивала мост. Не метафорический. Самый что ни на есть реальный, стеклянный, из последнего проекта.
Сердце колотилось где-то в горле. Она натянула халат и вышла в коридор.
В кухне царила Валентина Степановна. На столе лежали старые ручки от шкафов, похожие на выброшенные зубы. Свекровь, в идеальном домашнем халатике, с концентрацией хирурга ввинчивала новые, блестящие, «под хром».
— Доброе утро, — сказала Катя, перекрывая гул.
— А! Проснулась! — Валентина Степановна не обернулась. — Смотри, какие красота! Старые совсем облезли. Непорядок.
— Валентина Степановна… У меня сегодня дедлайн. Чертежи. Можно было, может, попозже?
Свекровь наконец повернулась. Лицо — оскорблённая добродетель.
— Я для вас стараюсь! Чтобы красиво было! А ты… недовольна. Андрей на работе пашет, а ты в кроватке нежилась, ещё и пискнула.
Запах кофе из машинки, которую Катя купила на первую премию, смешивался с запахом металлической стружки.
Вечером Катя пожаловалась Андрею. Он разулся, устало смотрел в телефон.
— Ну, мама же хотела как лучше. Мелочь. Не заводись.
— Мелочь? Она в семь утра дрелью орет! У меня голова потом три часа не соображает!
— Кать, она одна, скучает. Ей заняться нечем. Потерпи немного. Она же не навсегда.
«Не навсегда» длилось уже восемь месяцев. Срок беременности. Только вместо ребёнка Катя вынашивала тихую, холодную ярость.
Валентина Степановна занимала пространство, как оккупационная армия. Она переставила все банки в шкафу «по логике» — сахар оказался рядом с гречкой, чай — с макаронами. Выбросила дорогой сыр с плесенью («испортился, воняет»). Купила Андрею носки — тёмно-синие, «мужские». Кате не купила. Молчаливый намёк.
— Ты бы, Катюш, принарядилась что ли, — говорила она за завтраком, разглядывая Катю в старом свитере. — Мужа держать надо. На работе у него, я смотрю, девочки все как картинки.
— Я работаю из дома, — сквозь зубы говорила Катя.
— Это какая ж работа, кнопки нажимать, — вздыхала свекровь.
Андрей всё чаще приходил хмурый. И всё чаще его фразы звучали эхом материнских.
— Опять эти твои чертежи по всей кухне! Мама споткнуться может!
— Ты могла бы и ужин повкуснее сделать, а не макароны. Мама старается, а ты…
Однажды Катя нашла на столе разложенные чеки из своей сумки. Из косметического магазина.
— Это что? — спросила она, и пальцы похолодели.
— Бюджет проверяю, — спокойно сказала Валентина Степановна, помешивая суп. — Деньги не бесконечные. Ты тысячу рублей на какую-то жидкость для лица отдала. Безумие. Лучше бы Андрею рубашку купила.
— Вы… вы рылись в моей сумке?
— Не рылась. Забочусь. Вы молоды, транжирите.
Катя ждала, что Андрей взорвётся. Заступится. Он отвёл глаза.
— Мама, ну не надо… Катя, не кипятись. Она же из лучших побуждений.
Лучшие побуждения висели в воздухе тяжёлым смогом. Катя начала задыхаться. Она перестала говорить за ужином. Слушала, как мать и сын обсуждают соседей, телевизор, политику. Её словно не было. Она стала призраком в собственном доме.
А потом случился прорыв. Тот самый мост. Комиссия утвердила её проект без правок. Гонорар был таким, что можно было снять головную боль с ипотеки на полгода вперёд.
Она купила дорогое вино, торт. Накрыла стол.
— У меня новость, — сказала она, сияя. — Проект приняли! Это очень серьёзно!
Валентина Степановна оценивающе посмотрела на торт.
— О, наконец-то. А то я уж думала, зря Андрей на тебя работает, кормилец.
Сияние внутри Кати погасло, как перегоревшая лампочка. Она посмотрела на мужа.
Андрей ковырял вилкой в салате.
— Это хорошо, — пробурчал он. — Сколько там? Надо будет маме шубу присмотреть, а то старая уже. И на дачу ей кондиционер. Жарко летом.
Катя медленно отпила вина. Оно было горьким.
В ту ночь она не спала. Ворочалась. В голове гудело от бессилия. Встала, босиком прошла в кухню за водой.
Из гостиной, через приоткрытую дверь, доносился сдавленный шёпот. Материнский голос, быстрый, настойчивый.
— …на её имя и оформишь. Доход теперь будет официальный, высокий. Банк даст без вопросов. На ту машину, что ты смотрел.
Голос Андрея, усталый, понурый:
— Мам, перестань. Не сейчас.
— Что «не сейчас»? Ты что, её пожалеешь? Она же тебе жизнь отравляет! Смотри, какая она стала — кислая, неразговорчивая. Мужа должна радовать! А она… Ты потом разведёшься, и кредит на ней останется. Чистая математика.
Тишика. Потом шуршание, звук телевизора, включённого на малую громкость.
Катя стояла в тёмном коридоре, прижав холодную бутылку с водой к груди. Не было ни боли, ни ужаса. Пустота. Абсолютная, звёздная. Словно она вышла в открытый космос и оттуда, из вакуума, наблюдала за двумя маленькими, жалкими человечками, строящими свои мелкие, гадкие планы.
Утром она действовала на автомате. Собрала ноутбук, документы, пару свитеров, джинсы, косметичку. Всё уместилось в старую спортивную сумку для бассейна.
Валентина Степановна вышла из ванной, увидела сумку. Брови поползли вверх.
— О! Собралась куда? На курорт, пока мы тут пашем?
Андрей, бледный, вышел из спальни.
— Катя? Что это?
— Я ухожу, — сказала Катя просто, застёгивая молнию на куртке.
— Вот видишь, видишь! — завопила свекровь, обращаясь к сыну. — Драму закатила! Из-за каждого пустяка — трагедия! Всё из-за неё в доме нервы!
— Мам, замолчи! — вдруг крикнул Андрей. Впервые. Он шагнул к Кате. — Кать, прости… это всё… не уходи. Давай поговорим.
Он пытался взять её за руку. Она отстранилась. Смотрела на него тем самым пустым, космическим взглядом.
— О чём нам говорить, Андрей? О шубе для мамы? О кредите на машину на моё имя? — её голос был ровным, тихим, без единой дрожи.
Он отпрянул, будто его ударили.
— Ты… ты подслушивала?
— Вы достаточно громко говорили. — Катя взвалила сумку на плечо. — Вы правы, Валентина Степановна. Покоя здесь действительно нет. Поэтому я ухожу. Навсегда. А вы остаётесь здесь вдвоём. Как всегда и хотели. Мама и сынок.
Она повернулась к двери.
— Катя, подожди! Я всё исправлю! — голос Андрея срывался на фальцет.
Она обернулась в последний раз.
— Ты знаешь, что самое смешное? Ты не муж мне. Ты — просто голос своей матери. Голос, который кричит. А я, — она сделала паузу, — я перестала его слышать.
Дверь закрылась за ней с мягким щелчком. Гораздо тише, чем дрель.
Студия была крошечной. Безликой. Белые стены, пластиковое окно, вид на соседскую стену. Катя поставила сумку на пол, села на голый матрас.
Она сидела так долго. Потом встала, сходила в магазин на углу, купила бутылку воды, чай в пакетиках, пластиковый стакан.
Сидела снова. Пила холодный чай. Слушала.
Сверху топали дети. За стеной кто-то ругался по-таджикски. Гудели трубы. Это была другая тишина. Не та, что в той квартире — густая, тяжёлая, как кисель, в которой тонули крики. Эта тишина была лёгкой. Пустой. В неё можно было дышать.
Она не чувствовала победы. Не чувствовала даже облегчения. Была усталость. Глубокая, костная. Как после долгой, изнурительной болезни, когда температура наконец спала, и ты просто лежишь, понимая, что будешь жить, но на восстановление нужны месяцы.
Она вылила остатки чая в раковину. Поставила стакан на подоконник. Посмотрела на свою сумку посреди пустого пола. Это было мало. Это было почти ничего.
И это было только её.