На кухне пахло вчерашним борщом, хлоркой и почему-то обжаренными гренками с чесноком, хотя никто таких сегодня не делал. Соня стояла босиком на холодном линолеуме, смотрела, как в мутный утренний свет из окна влетает майский пух. Галина Ивановна громыхнула тазом для белья и цедила сквозь зубы:
— Опять! Опять на скатерти пятно! Ну надо же… — перекошенное лицо, капля пота течет по виску, и никуда не скрыться, ни за шторами, ни за этим нелепым чайником, что стоит на плите ещё от бабушки мужа.
— Да это чай капнул вчера… я же вытру, просто… — Соня запнулась, потому что знала — оправдываться хуже, чем молчать.
— Вот у меня свекровь была! Всё идеально! Протри, накрой, не тяни. А тут молодёжь — руки-крюки. Димочка, проснись уже! — выкрик свекрови был направлен в сторону спальни, где ещё минуту назад ворочался Дима.
Дима показался в дверях, мял кулак о щеку, промычал что-то путаное:
— Мам, ну не с утра же опять эти споры…
Галина Ивановна взглянула на него с укоризной. Вот, мол, сын вырос, а толка никакого:
— Если ты тоже хочешь жить как в общежитии — так и скажи.
Соне захотелось взвыть. Она скользнула взглядом на Рыську — кошка развалилась на стуле, смотрела со смесью равнодушия и крепкой кошачьей уверенности в собственной значимости. Соня зажала губы.
Она помыла пятно, а потом ещё раз, до хруста, и выбежала в ванну.
Каждое утро было похоже на танец по звёздам — никуда не наступить, не споткнуться, успеть.
Вечером Дима принёс домой брауни в коробочке — новый кулинарный эксперимент, который их с Соней обычно сближал, но коробка тут же поставлена на самую дальнюю полку в холодильнике:
— Тут место для супов, а не сладкого, — свекровь боковым зрением следила, куда что убрали.
Иногда казалось, что дом разросся невидимыми руками — куда бы Соня ни сунулась, двери хлопали раньше, чем она доходила, свет выключался у неё из-под пальцев, кружки таинственно исчезали и вернулись через день.
И даже рыжая Рыська как будто теперь сидела чуть ближе к Галина Ивановне, трактуя чудеса бытового выживания.
В субботу соседка тётя Люда, та, что вечно шуршит синей клетчатой сумкой, приносила новости, как раньше газету:
— Висят у тебя простыни на балконе, как у цыган… Галина Ивановна сказала, Соня ленится, не успевает стирку до обеда сделать.
Соня напяливала улыбку, запихивала холодные носки в туфли.
Иногда смеялась сама с себя — могла бы обидеться, а зачем: тут ни шагу без замечания.
— Мам, хватит придираться, — пробросит Дима когда дома закипало слишком шумно.
— Мамочка просто привыкла к порядку, — лицо у него, как у побеждённого мальчика, — ей тяжело после папы остаться одной…
— Но почему я как мальчик для битья? — шептала Соня за закрытой дверью ванной. Громко включала воду, чтобы затопить злость.
Потом к ним зашёл Костя, брат Димы. Четыре года не виделись: стройный, резкий, как выстрел, с глазами — сибирский лёд.
— О, Соня, привет! Ух, как у вас тесно-то стало, — ухмыльнулся, когда кто-то из них двоих — не мог вспомнить, кто — попытался открыть дверь, а она врезалась ему прямо в спину.
Галина Ивановна бросила взгляд, тяжелый, как подкова:
— Кофе тебе с сахаром или сам справишься?
— Сам. Тут все "сам", я вижу, — он весело кивнул Соне.
В тот вечер собрались за столом: Соня, Дима, Галина Ивановна, Костя, сестра Димы — Полина, делили пирог, смеялись обрывками, словно пытались обойти острые углы в комнате.
— А вообще-то, — начал Костя, отламывая кусок, — слышал, мама теперь у нас хозяйка половины квартиры.
— Ну да, — подхватила Полина, — у меня-то свадьба, мама ж теперь к вам.
— Так удобно, — будто копнула коленом Димину ногу под столом.
— Мы семья, у нас так принято, — вдруг резко произнесла свекровь. — Но хозяйство — это не кружки на столе сутками и рубашка на спинке стула… правильно говорю, Соня?
Соня смотрела в свой кусок пирога, хотелось уйти.
Вечером она уронила чашку — осколки разлетелись по плитке, Галина Ивановна закатывала глаза:
— Вот так в доме всё и валится… а потом жалуются, что у мамы нервы!
— Мам, хватит, — Дима разводил руками, — бывает же всё…
— Конечно, ты всегда на её стороне. А я? Для чего я бросила всё, чтобы помочь вам, а в итоге?
Тон у неё ломкий, но так давит — будто всех здесь сосчитала и обнулила.
Ночью Соня заметила тетрадь в гостиной на подоконнике. Своя, старая. Внутри лежали страницы, на которых почерком Галины Ивановны пометки: «Вот какова она на самом деле».
Как она сюда попала? Под утро Соня услышала скрип — свет в комнате у свекрови.
А утром тетрадь исчезла.
Соня нашла записку на кухонном столе: «Мой дом — мои правила. Не нравится — улица свободна».
Её стало трясти. Дима приходил поздно:
— Мамину карточку заблокировали, разбирался, — коротко буркнул. — Да что ты вечно подозреваешь?
…А потом исчез борщ из холодильника, начались странные телефонные звонки — женский голос интересовался Соней, говорила неизменно вежливо:
— Вам кое-что нужно знать…
Всё завертелось слишком быстро.
На семейном ужине — снова все за столом, Галина Ивановна сжата, уйдет в себя, если не поддержать разговор.
Костя не выдерживает очередного пассажа:
— Мам, ну сколько можно? Дай человеку жить!
— Не лезь, Костя. Ты приезжаешь по праздникам, а я всё тяну тут одна!
— Одна как? За тебя Соня стирает, мама!
Галина Ивановна молчит.
Вечером звонок.
— Здравствуйте, меня зовут Тамара. Я давно знакома с Галиной… Ради Бога, не обижайтесь, но ваша квартира — она вовсе не принадлежит вашей свекрови. Там всё оформлено на вас и вашего мужа. Она вас обманывала три года…
Сонька слушала — руки леденеют, дрожит голос. То есть… всё?
Она выглянула на кухню — там привычное, дымящееся варево на плите.
— Галина Ивановна, можно поговорить?
— Давай.
— Я всё знаю. О квартире. И о вашей подруге Тамаре…
— Не смей, — шипит свекровь.
— Давайте позовём всех, пусть и Дима, Полина, Костя.
Собрались.
Соня выставила бумаги — распечатки, данные. Галина Ивановна бледнеет, отходит к стене, вдруг уходит в соседнюю комнату и долго не выходит.
Дима растерян:
— Мам, зачем?
— Я просто боялась. Боялась, что останусь одна. Вы ведь не поняли бы…
Семейный тон сменился. Полина кивает Соне:
— Мы всё решим, пусть мама немного поживёт у меня.
Галина Ивановна уходит спешно, кутаясь в шаль, не прощается.
Дима подходит к Соне — осторожно трогает плечо, робко:
— Прости, если могло быть иначе…
— Всё нормально, — Соня шепчет, не может остановить слёз.
Через неделю в квартире пахнет моющим средством, кошка Рыська заняла своё место на подоконнике, склонила голову, слушает весенний дождь.
Соня расставляет купленные фиалки, моет оконные рамы.
— Ну всё, Рыська, теперь у нас будет по-другому.
Но тишина — наконец-то благословенная, гулкая, настоящая. Соня сидит с чашкой чая — без галдя, без страху, впервые за три года. Кошка мурлычет.
Жизнь как будто только началась.