— Ты опять спрятала ключи от сейфа? Я полчаса роюсь как ищейка, Галя! У нас вообще-то семья, а не камера хранения при вокзале!
Вадим швырнул на кухонный стол связку ключей от машины, которые подвернулись ему под руку вместо нужных. Звук удара металла о дешевую столешницу из ДСП получился резким, неприятным, будто хрустнула кость. Галина даже не обернулась от плиты, где в сковороде шкворчала зажарка для супа. Не борща — обычного куриного супа, какой варят, когда в холодильнике мышь повесилась, а до зарплаты еще три дня лесом ползти.
— Ключи там, где я их положила, — спокойно ответила она, убавляя огонь. — А тебе они зачем? Там лежат мои отпускные. Мы договаривались: это на ремонт в ванной. Плитка уже куплена, мастер придет в понедельник.
Вадим тяжело опустился на табурет. Он был видным мужчиной: широкий в плечах, с тяжелым подбородком, который придавал ему обманчивое выражение волевого человека. На деле же этот подбородок чаще всего дрожал от обиды, когда мир отказывался крутиться вокруг его желаний. Сейчас он выглядел не обиженным, а взвинченным. Глаза бегали, пальцы нервно теребили край скатерти с въевшимся пятном от кетчупа.
— Галь, сядь. Разговор есть. Серьезный.
Она вытерла руки полотенцем, развернулась. В свои тридцать пять Галина выглядела на сорок: сказывалась работа логистом в транспортной компании, где каждый день — это скандалы с водителями, потерянные накладные и вечный стресс. У нее был цепкий, тяжелый взгляд человека, привыкшего видеть в документах подвох.
— Ну?
Вадим набрал в грудь воздуха, словно собирался нырнуть в прорубь.
— Мама звонила. У неё там… ситуация. В общем, коллекторы начали названивать.
Галина приподняла бровь. Тамара Павловна, свекровь, была женщиной-фейерверком. В свои шестьдесят она носила леопардовые лосины, красила губы в цвет фуксии и считала, что пенсия придумана для слабаков, а настоящие королевы живут на широкую ногу. В квартире невестки она не появлялась годами — «слишком убого у вас, Галочка, аура нищеты мне чакры забивает».
— И? — сухо спросила Галина. — У Тамары Павловны пенсия, плюс она сдает квартиру покойной бабушки. Ей не хватает?
— Ты не понимаешь, — Вадим поморщился, как от зубной боли. — Она вложилась. В дело. Не выгорело. Там проценты капают, Галь. Дикие проценты. Короче, мама спрашивает, когда у тебя зарплата? Пора ее кредиты платить, — нагло заявил муж, глядя ей прямо в глаза. — И отпускные давай доставай. Ванная подождет. Мать важнее кафеля.
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как гудит старый холодильник «Атлант», доживающий свой век. Галина смотрела на мужа и чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает разворачиваться холодная, злая пружина.
Это не было просьбой. Это было требование.
— Повтори, — тихо сказала она.
— Что повторять? — Вадим уже перешел в наступление, чувствуя, что первый шок прошел. — Кредиты, говорю, надо закрыть. Там триста тысяч. Твои отпускные — это сотка. Плюс зарплата твоя придет послезавтра. Ну и я перехвачу у ребят. Закроем основное тело долга, чтобы проценты не душили.
— А с какой стати, Вадик, я должна гасить кредиты твоей матери? — голос Галины был ровным, как линия горизонта. — Она брала их на что? На очередной «чудо-прибор» для омоложения? Или на поездку в Сочи с тем отставным полковником?
— Не твое дело! — рявкнул Вадим, ударив ладонью по столу. — Она моя мать! У нас семья или где? Ты живешь в моей квартире, между прочим! Могла бы и благодарность иметь!
Вот оно. Козырь. «Моя квартира».
История с жильем была мутной, как вода в луже. Когда они поженились пять лет назад, жить было негде. Вадим гордо привел её в эту «двушку» с убитым паркетом и стенами цвета плесени. Сказал: «Мать отдала. Живите, говорит, дети. Оформлена на неё, но это формальность, по факту — моя».
Галина пять лет вкладывалась. Окна поменяла — со своих премий. Ламинат в коридоре — с подработки. Кухню новую купили в рассрочку, которую она же и выплачивала, потому что у Вадима вечно были «временные трудности» на работе: то начальник самодур, то фирма развалилась, то «перспективы огромные, но выхлоп будет через полгода».
— В твоей квартире? — переспросила Галина. — Вадик, мы за эту квартиру коммуналку платим столько, будто это дворец. Я пять лет сюда деньги ношу. А теперь я должна еще и долги твоей мамы гасить?
— Да! Должна! Потому что ты — жена! — Вадим вскочил, начал ходить по тесной кухне, задевая плечами полки. — Ты все время считаешь! Копейки свои считаешь! А мать — это святое. Она вырастила, воспитала...
— Она тебя вырастила, чтобы ты у меня деньги клянчил? — усмехнулась Галина. — Знаешь, Вадим. Нет.
— Что «нет»?
— Денег не дам. Сейф не открою. Маме привет. Пусть продает свои шубы. У неё их три штуки, я видела в шкафу, когда мы там были на Новый год.
Лицо Вадима пошло красными пятнами. Он шагнул к ней, навис глыбой.
— Ты не поняла, Галя. Это не просьба. Если ты сейчас не дашь деньги, я... я замки сменю. Вылетишь отсюда к своей матери в деревню.
Галина медленно выключила газ под супом. Сняла фартук. Аккуратно повесила его на крючок.
— Хорошо, — сказала она. — Я тебя услышала. Дай мне время до утра. Мне нужно снять деньги с карты, лимит стоит. А наличку из сейфа... ключ у меня на работе, в другом пальто остался.
Вадим сразу обмяк, сдулся, как проколотый шарик. Довольная улыбка поползла по его лицу.
— Ну вот. Можешь же, когда хочешь. Умница. Завтра с утра все решим. Мама будет довольна. Она, кстати, говорила, что ты у меня толковая баба, если прижать.
«Толковая баба».
Галина вышла из кухни, чувствуя, как дрожат колени. Но не от страха. От ярости.
Она не спала всю ночь. Лежала рядом с храпящим Вадимом и смотрела в потолок, на трещину в штукатурке, которую собиралась заделать в эти выходные. В голове крутились цифры, даты, обрывки разговоров.
Утром она встала раньше обычного. Вадим спал, раскинувшись звездой, уверенный в своей победе. Галина оделась, взяла сумку и тихо вышла из дома.
Первым делом она поехала не на работу, а в МФЦ. Заказала выписку из ЕГРН на квартиру, в которой они жили, и на квартиру свекрови. Услуга платная, но оно того стоило.
Через три часа, сидя в машине и глядя в бумаги, Галина чувствовала, как волосы шевелятся на затылке.
Квартира, в которой они жили, «Вадимина квартира», уже полгода как не принадлежала даже Тамаре Павловне. Собственником числился некий гражданин Саркисян. Дата перехода права собственности совпадала с датой, когда Вадим «вложился в крипту» и просил у Галины двести тысяч «на раскрутку», которые она не дала.
А квартира самой Тамары Павловны была в залоге у банка. Ипотека. Свежая.
Пазл складывался уродливый, страшный. Они не просто просадили деньги. Они проиграли всё. Вадим, видимо, тайком продал или перезаложил эту «бабушкину» квартиру (которую мать ему, оказывается, подарила дарственной еще три года назад, о чем Галина не знала), чтобы покрыть какие-то чудовищные долги матери или свои собственные игрища. А теперь они добрались до самого дна и пришли за её, Галиниными, накоплениями.
Они не семья. Они — пылесос.
Галина завела мотор. Руки не дрожали. Теперь у неё был план.
Она позвонила на работу, взяла отгул. Потом набрала номер грузового такси.
— Мне нужна машина через час. И два грузчика. Крепких.
Вадим проснулся от звука скотча. Характерный, резкий звук — вжик-вжик.
Он вышел в коридор, зевая и почесывая живот.
— Галь, ты чего шумишь? Деньги принесла?
В коридоре стояли коробки. Много коробок. Галина методично упаковывала обувь.
— Принесла, — сказала она, не поднимая головы. — На тумбочке лежат. Пять тысяч рублей. На еду тебе.
— В смысле? — Вадим замер. — Какие пять тысяч? Там триста надо!
В этот момент входная дверь распахнулась, и в квартиру вошли два мрачных мужика в синих комбинезонах.
— Хозяйка, что выносить? — басом спросил один из них.
— Всё, что по списку, — Галина протянула листок. — Стиральную машину, холодильник, телевизор, микроволновку, диван из зала, комод, шторы, ковры. И вот эти коробки с посудой.
— Э, вы чё?! — Вадим кинулся к грузчикам. — Стоять! Это моя квартира!
Галина выпрямилась. Теперь она смотрела на него сверху вниз, хотя была на голову ниже.
— Квартира, может, и не твоя уже, Вадик. Я выписку видела. Гражданин Саркисян в курсе, что ты тут живешь? Или вы с мамой ему аренду платите с тех денег, что я давала «на коммуналку»?
Вадим побелел. Его лицо стало похоже на маску из сырого теста.
— Ты... ты откуда знаешь?
— Неважно. А вот техника, мебель и даже эти шторы — куплены мной. У меня все чеки есть, Вадим. Я логист, я люблю порядок в документах. Все гарантийные талоны, все накладные — всё на мою фамилию и оплачено с моей карты. Я забираю своё.
— Ты не имеешь права! Это совместно нажитое!
— Докажи, — усмехнулась она. — Подавай в суд. Дели шторы. А пока суд да дело, ты будешь спать на голом полу. Кстати, ламинат я, пожалуй, оставлю. Сдирать долго. Считай это моим прощальным подарком.
Грузчики уже деловито отключали стиральную машину. Вадим метался между ними, пытаясь хватать их за руки, но один из мужиков, шкаф два на два, просто отодвинул его плечом, как назойливую муху.
— Галя, постой! — взвыл Вадим, понимая, что происходит катастрофа. — Давай поговорим! Ну оступился я, ну с кем не бывает! Мать в беде, она в какую-то пирамиду влезла, я хотел помочь, квартиру заложил, думал отыграемся... Галя, не уходи! Я люблю тебя!
— Ты любишь жрать за чужой счет, Вадик. А меня ты не любишь. Ты меня использовал как амортизатор для своих ударов судьбы.
Она взяла с полки свою сумку. Сейф был уже пуст — деньги она переложила в лифчик еще утром, старая привычка из 90-х.
— Кредиты мамы будешь платить сам. Устройся на вторую работу. Или почку продай. Ты же здоровый лось.
— Гадина! — заорал он ей в спину, когда она уже выходила на лестничную площадку. — Стерва расчетливая! Кому ты нужна в 35 лет, прицеп с возом проблем! Приползешь еще!
Галина остановилась. Обернулась.
— Вадик, — сказала она тихо, но в гулкой парадной её голос прозвучал как выстрел. — Я не приползу. А вот ты... Ты уже ползаешь.
Она переехала на съемную «однушку» в тот же день. Вещи загромоздили всё пространство, спать пришлось на матрасе от дивана, потому что сам диван не прошел в узкий проем и его пришлось разобрать до винтика.
Вечером позвонила Тамара Павловна. Галина долго смотрела на экран, где высвечивалось «Любимая Свекровь» (Вадим как-то переименовал контакт в её телефоне). Потом нажала «ответить».
— Ты что творишь, дрянь такая? — без предисловий завизжала трубка. — Ты сына моего обокрала! Вынесла всё! Он мне звонит, плачет, у него давления скакнуло!
— Тамара Павловна, — перебила Галина. — Разговор записывается. Еще одно оскорбление — и я иду в полицию с заявлением о мошенничестве. Я знаю про дарственную, которую Вадим скрыл. И про то, что вы продали квартиру Саркисяну, продолжая брать с меня деньги якобы на коммуналку и ипотеку. Это статья. Группой лиц по предварительному сговору.
На том конце провода поперхнулись. Видимо, королева драмы не ожидала, что декорации рухнут так быстро.
— Галочка... — тон мгновенно сменился на елейный. — Ну зачем же так сразу? Дело семейное. Вадик просто запутался. Он хотел как лучше, бизнес хотел открыть, чтобы тебя порадовать... Вернись, девочка. Ну куда он без тебя? Он же неприспособленный.
— Вот именно, — сказала Галина. — Неприспособленный. А я не реабилитационный центр.
Она нажала отбой и заблокировала номер. Потом заблокировала номер Вадима.
Тишина в чужой квартире была странной. Непривычной. Пахло чужими обоями и пылью. Но это был запах свободы.
Галина подошла к окну. Внизу, во дворе, кто-то пытался завести старую «девятку», мотор чихал и захлебывался. Она прижалась лбом к холодному стеклу.
Было ли ей больно? Да. Пять лет жизни, вычеркнутые, перемолотые в труху. Было ли ей страшно? Немного. Одной всегда сложнее.
Но потом она вспомнила лицо Вадима, когда он требовал её зарплату. Это выражение сытого, наглого господина, который уверен, что раб никуда не денется.
«Мама спрашивает...»
Галина усмехнулась. Достала из сумки пачку денег — те самые отпускные, спасенные из сейфа. Пересчитала.
В понедельник она пойдет к начальнику и попросит перевести её на другой маршрут, международный. Там платят больше, и командировки длиннее. Чем дальше от этого города, тем лучше.
А Вадим? Вадим выплывет. Или потонет. Такие, как он, не тонут, они просто находят новую шею, на которую можно сесть. Но это будет уже не её шея.
Она заварила себе чай. Пустой, без сахара. Села на пол среди коробок, обняла колени. Душа, сжатая в комок все эти годы, медленно, со скрипом, начинала разворачиваться. Было больно, как бывает, когда отлежишь руку и кровь начинает возвращаться в сосуды. Но это была живая боль.
На телефоне звякнуло уведомление от банка: «Вам начислена заработная плата».
Галина посмотрела на сумму. Улыбнулась.
— Вот теперь, — сказала она вслух пустой комнате, — я куплю себе пальто. Кашемировое. И никто, слышите, никто не спросит, сколько оно стоило...