Блистер был спрятан за коробкой с её обычными витаминами группы B. Маленькие, круглые, белые таблетки без каких-либо опознавательных знаков. Просто прозрачный пластик с фольгой с обратной стороны. Вика вытащила его, повертела в пальцах. Сердце ёкнуло — незнакомое, значит, чужое. Значит, кто-то лез в её аптечку.
— Артём! Ты не знаешь, что это?
Он вышел из ванной, вытирая голову полотенцем. Взглянул мельком.
— Не знаю. Наверное, мама что-то своё оставила. У неё же спина болит, ревматизм. Она вчера заходила, чай пила.
— Но она же не оставляет свои лекарства у нас. У неё своя аптечка дома.
— Ну, забыла, — пожал он плечами и ушёл в комнату, оставив её с этим блистером в руке.
Вика хотела выбросить, но не выбросила. Положила в ящик комода, под бельё. Инстинкт. Последнее время инстинкты были её единственными союзниками. Потому что память подводила. То она не могла вспомнить, куда положила ключи от мастерской. То забывала, о чём договаривалась с клиентом по телефону пять минут назад. В голове стоял густой, ватный туман. И постоянная, изматывающая сонливость. Она списывала на переутомление, на сезон. Но теперь, глядя на эти таблетки, почувствовала холодный укол страха под рёбра.
Галина Петровна пришла на ужин, как обычно, с пирогом. «Ты, Витенька, так худенькая, надо подкормить». Во время еды она вдруг, поправляя салфетку, сказала мягким, сочувствующим тоном:
— Ой, деточка, ты опять плиту не выключила. Я вчера вечером заходила, хотела журнал забрать, а у тебя чайник на максимальной стоит, уже дно раскалилось. Страшно стало. Хорошо, я вовремя.
Вика замерла. Она не помнила, чтобы кипятила чайник вчера вечером. Она легла спать рано, с тяжелой головой.
— Я… я не помню, — растерянно пробормотала она.
Артём положил вилку. Взгляд его был не испуганным, а устало-укоризненным.
— Вика, это уже не первый раз. Мама в прошлый раз говорила, что ты дверь на балкон открытой оставила на ночь. Надо же как-то внимательнее.
— Но я не оставляла! — голос её дрогнул.
— Ну вот, опять, — вздохнула Галина Петровна. — Нервозность. Это тоже симптом. Артём, может, всё-таки к специалисту? Я знаю одного прекрасного невролога, он со мной в институте учился.
«Симптом». Слово повисло в воздухе, липкое и опасное. Вика встала из-за стола, едва сдерживая слёзы унижения и страха. Она не больна. Она что? Сходит с ума?
На работе она перепутала заказ, привезя на свадьбу белые хризантемы вместо обещанных гортензий. Клиентка была в ярости. Хозяйка цветочного павильона, тётя Таня, отвела её в сторону.
— Вить, ты как? На тебе лица нет. Может, в отпуск? Или к врачу? Ты не своя.
«Не своя». Эти слова преследовали её. Дома Артём обнял её за плечи, что было редкостью в последнее время.
— Я волнуюсь за тебя. Знаешь, я тут подумал… Для твоего же спокойствия. И для нашего будущего. Вот у тебя есть доля в квартире, подаренная твоими родителями, и мастерская. Если… ну, если с тобой что-то случится, будут проблемы с оформлением. Давай оформим генеральную доверенность на меня. Чтобы я мог быстро решать вопросы, лечить тебя, если что. Это же логично?
Логично. Как логично было то, что её «забывчивость» совпала с желанием мужа получить доступ ко всему, что было у неё до брака. Ледяная волна прокатилась по спине. Она не ответила. Притворилась, что заснула.
На следующий день она поехала в магазин электроники и купила маленький диктофон, размером с пачку жвачки. Включила непрерывную запись и засунула в щель между матрасом и спинкой кровати в их спальне. Уходя на работу, «забыла» на тумбочке телефон.
Первые дни — ничего. Шум пылесоса (Галина Петровна приходила «прибраться»), тишина. Потом — обрывки телефонных разговоров Артёма о работе. Ничего криминального. Она уже начала думать, что параноик.
На день рождения Галина Петровна вручила ей огромную коробку.
— Носи на здоровье, доченька!
В коробке лежала шуба. Дорогая, видно. Но стиль — агрессивно «богатая бабушка»: длинная, лисья, с огромным воротником. Вика внутренне содрогнулась.
— Ну как? — сияла Галина Петровна. — Мех-то какой! Я специально выбирала!
— Спасибо, — выдавила Вика. — Очень… тёплая.
— Конечно, носи! — поддержал Артём. — Мама постаралась. Не обижай.
Вечером, разбирая подарки, Вика засунула руку в карман шубы. И нащупала что-то маленькое, пластиковое, с кнопкой. Она вытащила. Ещё один диктофон. Более миниатюрный, дорогой. Индикатор горел зелёным. Он работал. Её подарок был… жучком.
Она не выронила его. Не закричала. Медленно, очень медленно положила обратно в карман. Повесила шубу в самый дальний угол прихожей. Руки не дрожали. Теперь дрожала вся внутри, мелкой, неостанавливаемой дрожью. Это была война. И против неё действовали профессионалы.
Через неделю она разработала план. Утром, собираясь, громко сказала Артёму:
— Еду на оптовую базу за цветами. Там одна поставка, долго буду, может, до вечера.
Она включила первый диктофон, спрятанный в спальне. Второй, в шубе, и так работал. Уехала, сделала круг, оставила машину у соседнего дома и пешком вернулась. Сердце колотилось так, что, казалось, слышно на улице. Она тихо открыла свою же дверь своим же ключом.
В прихожей стояла та самая шуба. Из её кармана доносились приглушённые голоса. Сегодняшние голоса. Галина Петровна говорила ровно, убедительно:
— …и сегодня утром опять. Говорила, что не помнит, куда положила ключи от мастерской. А они висели на месте. Я сама видела. Это прогрессирует, Артём. Я как провизор тебе говорю — это похоже на начало органического поражения. На фоне стресса.
— Мам, я не знаю… Может, правда к врачу свозить? Тому, о котором ты говорила?
— К врачу, конечно. Но пока — поддерживающая терапия. Вот эти витаминки, они безвредные, просто микроэлементы для нервной системы, успокоят её. Подсыпай в еду. А документы на мастерскую и доверенность… Лучше сейчас, пока она ещё в относительно адекватном состоянии и может подписать. Потом могут быть вопросы у нотариуса.
Тишина. Потом голос Артёма, неуверенный: — Жалко её.
— Жалко? А кто думать о вас будет? О вашем общем будущем? Если она себя в квартире подожжёт? Или в мастерской? Ты потом себе этого не простишь.
Вика стояла, прислонившись к стене. Всё. Всё было ясно. До последней запятой. Страх ушёл. Осталась только чистая, леденящая ясность. Она сняла шубу с вешалки, взяла её под мышку и вошла в гостиную.
Они сидели за столом, пили чай. Галина Петровна что-то налила. Увидев Вику, Артём вздрогнул и чуть не опрокинул чашку.
— Я… я думал, ты до вечера.
— Я тоже так думала, — тихо сказала Вика. Она положила шубу на диван, достала из кармана диктофон. Потом вытащила из кармана куртки второй. Поставила оба на стол.
— Что это? — бледнея, спросила Галина Петровна.
— А вы послушайте.
Она включила запись с диктофона из шубы. Голос Галина Петровны, только что звучавший вживую, теперь зазвучал из динамика. Артём побледнел до зелёного оттенка. Мать вскочила.
— Это подлог! Монтаж! Ты больная, ты всё выдумала!
— Тогда послушаем второй, — Вика переключила запись. Та же сцена, те же слова, но записанные из спальни, с другого ракурса. Совпадение было абсолютным.
В комнате повисла мёртвая тишина. Артём смотрел в стол, не в силах поднять глаза.
— Завтра я меняю все замки, — сказала Вика, и её голос звучал чужо́, ровно. — Пока вы не съедете отсюда, я буду жить у подруги. Дальше — развод. И если ко мне приблизится хоть один врач, «знакомый» или нет, если в моей еде я найду хоть одну странную таблетку, эти записи, вместе с образцом тех «витаминок», улетят в прокуратуру. Как думаете, Галина Петровна, что они скажут бывшему провизору о подсыпании неизвестных веществ и попытке признать человека недееспособным ради имущества?
Галина Петровна замерла с открытым ртом. Её уверенность, её медицинская напыщенность испарились, оставив на лице лишь паническую растерянность. Она выглядела внезапно постаревшей и жалкой.
— Ты… ты не смеешь… Это клевета! — выдохнула она, но в голосе не было силы, только визгливая беспомощность.
— Проверим, — холодно парировала Вика. Её собственное спокойствие пугало её само́й. — Анализы, экспертиза таблеток, сличение голосов. Думаю, твоему знакомому неврологу тоже будет интересно дать показания. Или он тоже в доле?
Артём поднял наконец голову. Его лицо было искажено не раскаянием, а животным страхом — страхом разоблачения, позора, возможно, уголовного дела.
— Вика, подожди… Мы же можем договориться. Мама просто заботилась…
— Заткнись, — перебила она. Впервые за все годы брака. — Ты либо соучастник, либо дурак, которого мама водила за нос. Мне всё равно. Результат один. Вон.
Она указала на дверь. Жест был таким окончательным, что спорить не посмели даже они. Галина Петровна, бормоча что-то невнятное, схватила сумочку и почти выбежала. Артём постоял, пытаясь поймать её взгляд, найти хоть каплю прежней мягкости. Не нашёл. Плечи его обвисли, и он вышел, тихо прикрыв дверь.
На следующий день Вика вызвала мастера. Пока он менял цилиндры замков, она упаковывала вещи Артёма в большие чёрные мешки для мусора. Аккуратно, без злобы. Как убирают хлам. Его дорогие рубашки, коллекция часов, папки с документами. Всё сложила у двери в подъезд. Отправила ему смс с фото: «Забери до вечера. После — уборщица выбросит».
Он приехал молча, с наёмным грузчиком. Не звонил в дверь, не пытался говорить. Просто забрал мешки и уехал. Она наблюдала из окна, как его машина исчезает за углом. Ожидала облегчения, торжества. Но внутри была только огромная, зияющая пустота, как после тяжёлой операции, когда удалили больной орган, но тело ещё не поняло, как жить без него.
Через месяц квартира обрела новые очертания. Она переставила мебель, выбросила уродливый торшер, который любила Галина Петровна, перекрасила стену в спальне в тёплый терракотовый цвет. Шуба висела в дальнем углу гардеробной, в чехле. Вика не могла её выбросить. Это был трофей, но трофей ядовитый, напоминание о том, как близко она подошла к краю.
Однажды ночью её разбудил собственный крик. Приснилось, что она снова находит те белые таблетки, но не может выбросить, они сами лезут ей в рот. Она вскочила, включила свет, побежала на кухню. Открыла холодильник, потом все шкафы. Искала доказательства, что еда её — её. Потом села на пол и зарыдала, впервые за все эти месяцы — не от страха, а от бессильной ярости и жалости к себе.
Утром она пошла к психологу. Не к тому, «хорошему», а к случайному, по рекомендации коллеги. Рассказала всё, с самого начала. Про таблетки, про шубу, про диктофоны. Психолог, женщина лет пятидесяти, слушала, не перебивая.
— И что вы чувствуете сейчас? — спросила она, когда Вика замолчала.
— Я… я проверяю замки по пять раз. Храню диктофон в сумочке. Не могу есть суп, если его готовила не я сама. Я выиграла, но я как контуженная. Я всё время жду подвоха.
— Это нормально, — сказала психолог. — Вас систематически травили — и веществами, и психологически. Доверие было оружием против вас. Теперь вам нужно заново научиться доверять себе. Это займёт время.
Время шло. Звонки от Артёма прекратились. Через его знакомых она узнала, что он съехал к матери. Что у них «всё сложно». Это её не радовало. Пустота понемногу заполнялась делами: заказами в мастерской, встречами с подругами, на которые раньше не было сил. Она снова начала чувствовать вкус еды и запах цветов — не сквозь ватную пелену, а ярко, остро.
Как-то раз, перебирая вещи в гардеробной, она снова наткнулась на чехол со шубой. Достала его, расстегнула. Мех был холодным и безжизненным. Она засунула руку в карман. Он был пуст. Диктофон она давно вынула. И вдруг она поняла, что больше не боится этого предмета. Это просто кусок меха. Дорогой, некрасивый, с дурной историей. Его можно продать. Или отдать. Или сжечь.
Она не сделала ничего из этого. Просто повесила обратно. Пусть висит. Как шрам, который уже не болит, но напоминает: ты выжила. Ты услышала правду, спрятанную в подкладке. И теперь твоя жизнь — твоя. Даже если иногда по ночам ты всё ещё вздрагиваешь от тишины, в которой слишком долго скрывался обман.