Это могла бы быть хорошая концовка в излюбленном жанре русской трагедии: «они любили друг друга, но не могли быть вместе». Лаконично, печально, безнадёжно красиво. Но история, словно живое существо, отказалась умирать. У неё оказалось продолжение, и Артём с ужасом осознал, что сам стал её заложником.
Стало ли ему легче? Нет. Единственной слабой анестезией была мысль, что он был с ней до самого конца. Но что такое «конец», если где-то в тысяче километров бьётся сердце, синхронизированное с его собственным? Они продолжали переписываться. Каждое её сообщение было глотком воздуха в затхлой атмосфере казарменного существования.
Судьба, насмехаясь, подбросила ему два дня после московских сборов. Два дня свободы, вырванных у системы. Логика и долг твердили: останься, встреться с друзьями, отвлекись. Но внутри него говорило нечто иное, первобытное и неумолимое. Весь мир сжался до одной координаты — точки на карте, где она находилась. Он купил билет, не спросив, движимый импульсом, граничащим с безумием. Последний рыцарский жест в мире, где не осталось ни рыцарей, ни королевств, одни лишь временные крепости из гостиничного белья.
Но реальность, как всегда, нанесла удар ниже пояса. Алиса сообщила, что уезжает на свадьбу подруги. Встретиться не сможет.
В его душе, уже изъеденной трещинами, появилась новая — тонкая и глубокая, как по стеклу. Обида. Дикая, детская, несправедливая: Я лечу через полстраны, а ты не можешь уйти со свадьбы? Разум шептал о правилах приличия, но сердце кричало о предательстве. Его интуиция, та самая, что выжила в казармах и на улицах, подавала тихий, тревожный сигнал: что-то не так. «Свадьба заканчивается, — бубнил он себе, шагая по перрону. — В чём проблема?»
Позже, уже по телефону, она, смущённо, призналась: на той свадьбе был и её муж. «Мы не общаемся, просто общие друзья пригласили», — сказала она, и её голос прозвучал как-то плоско, заученно.
Вопрос «При чём здесь муж, если вы разводитесь?» повис в воздухе, отравляя каждый вдох. Он отогнал его, списав на ревность — чувство, которое считал недостойным себя.
Он всё равно полетел. Им двигала не только любовь, но и яростное, мужское тщеславие, и страх, что это — последний шанс. Он снял ту самую квартиру на Воробьёвых горах — их первую алтарь и убежище — и провёл в ней целый день в тягостном ожидании, вслушиваясь в каждый шорох за дверью.
Она приехала под вечер, замёрзшая, с румянцем на щеках от мороза. Времени у них было в обрез — три, от силы четыре часа. Они выжали из них всё. Страсть была стремительной, почти отчаянной, как если бы они пытались физически сжечь саму неизбежность расставания.
А потом, в той самой звенящей тишине, что наступала после, она рассказала. Небрежно, как бы между прочим, как делятся забавным случаем.
«На свадьбе, представляешь, из-за меня чуть не подрались. Кто-то начал ко мне приставать, а муж вступился. Отстаивал, так сказать». Она произнесла это с лёгкой, едва уловимой нотой… чего? Гордости? Вызова?
В голове Артёма, отточенной армейской дисциплиной и уличной подозрительностью, мгновенно щёлкнул холодный, аналитический механизм. «Не пытается ли она поднять свою значимость? — промелькнула ядовитая мысль. — Посмотри, за меня дерутся. Я всё ещё ценна в глазах других мужчин, даже мужа. Я — трофей, из-за которого можно сойтись в схватке».
Но он тут же прогнал эту мысль, устыдившись её цинизма. Вместо этого он спросил вслух, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально: «При чём здесь муж? Вы же разводитесь. Какое ему дело?»
Она посмотрела на него своими зелёными глазами, в которых плескалась целая буря невысказанного, и бросила фразу, простую и убийственную:
«Он же до сих пор любит меня. Это же естественная реакция».
И Артём поверил. Он выбрал поверить. Потому что альтернатива — усомниться в ней, в этой истории, в самом фундаменте своего нового, хрупкого счастья — была невыносима. Он предпочёл принять удобную для себя правду: он — её настоящее, а муж — всего лишь призрак прошлого, ревнивый и беспомощный.
Затем прозвучала та самая фраза, что потом будет преследовать его как наваждение: «Давай я поеду с тобой?Куда-нибудь…»
Он отшутился, сжавшись внутри от внезапного всплеска одновременно панического страха и ослепительной надежды. «Куда? На СВО?» — выдохнул он, а сам представил, как они вдвоём растворяются в темноте за горизонтом, оставляя позади все долги, всех мужей и жён, все обязательства.
Прощаться в тот раз было не просто больно. Это было похоже на ампутацию части души без анестезии.
Потом была неделя в глухой командировке, на краю земли. Там, в абсолютной тишине, на него обрушилось цунами мыслей. Он перебирал свою жизнь, как чётки: беспризорное детство, улицы, где выживает сильнейший, притоны, драки, голод. Армия стала его кузницей и храмом. Она выковала из него человека с железными принципами: честь, долг, верность, чёткое разделение на чёрное и белое. Он сам себя построил из хаоса, и этим гордился. Он смотрел на подлецов, слабаков, предателей и чувствовал своё превосходство — моральное, стойкое.
И теперь этот монолит, эта крепость его «я», дала сквозную трещину. С Алисой он ощущал себя живым с такой интенсивностью, что всё прошлое казалось чёрно-белым сном. Но какой ценой? Ценой предательства всех тех принципов, что составляли его стержень.
Он метался, как зверь в клетке, впервые в жизни не зная правильного ответа. Ненавидел судьбу за её изощрённую жестокость: дать вкус рая именно тогда, когда все пути, казалось, уже выбраны и согласованы.
Решающим стал разговор с сослуживцем, мудрым и видавшим виды. Артём, опустив детали, излил душу: любовь, невозможность, боль.
Тот выслушал и хмыкнул: «Всё это, брат, от лукавого. Для любви преград нет. Преграды выдумывают те, кто любит не до конца, кто любит с оглядкой».
А потом добавил, глядя куда-то поверх горизонта: «А Аллах, он ведь нарочно разлучает сердца. Чтобы, преодолевая километры и невзгоды, они научились ценить каждый шаг навстречу. Чтобы дорога к друг другу стоила больше, чем лёгкое счастье».
Эти слова стали для Артёма не просто утешением. Они стали разрешением. Благословением на бунт. Он выстроил себе новую, удобную реальность: единственная настоящая преграда — его собственные, отжившие отношения.
Получив отпуск, он поехал в Краснодар с чёткой и страшной миссией — закончить старое, чтобы начать новое. Он решил «дотянуть» до Нового года, не желая портить Лере праздник. Она, добрая, отзывчивая, светловолосая и голубоглазая, точно не заслуживала такой боли.
Встреча стала для него пыткой. Её радость, её объятия, её счастье — всё било по нему, как молотом, обнажая всю глубину его лжи. За ужином он опрокинул виски, пытаясь заглушить внутренний вой, а потом, в постели, набросился на неё с жестокостью самоуничтожения, пытаясь силой плоти вызвать хоть что-то, кроме леденящего стыда. Это было не падение — это было погружение в ад, который он сам для себя и выстроил.
Наутро, глядя, как она, счастливая и доверчивая, спит у него на груди, он чувствовал себя последним подлецом во вселенной. День с друзьями превратился в фарс, где он играл свою роль гротескно плохо. Взгляд её подруги был как приговор.
Вечером Лера нашла его на балконе. «С тобой всё в порядке?» — спросила она, и в её глазах, цвета незамутнённого неба, была лишь забота и надежда на простое объяснение — усталость, служба, стресс.
Он больше не мог. Ложь разъела его изнутри.
«Я хочу расстаться, — произнёс он, глядя в ночь, избегая её взгляда. — Я… не люблю тебя больше. Прости».
То, что последовало — отрицание, слёзы, удары, мольбы — он принял как должное наказание. Он стоял, окаменев, пропуская через себя её боль, чувствуя, как его собственное сердце рвётся на части. Но он должен был быть твёрдым. Это был последний, извращённый акт «заботы»: быть непоколебимым в своём предательстве, чтобы убить надежду в ней быстро и навсегда. Так, убеждал он себя, будет меньше боли в долгосрочной перспективе.
Он уехал, оставив ей квартиру, взяв на себя весь груз вины. Свобода пахла пеплом и ложью.
Теперь предстоял последний, самый страшный шаг. Он понимал с солдатской чёткостью: новое здание нельзя строить на гнилом фундаменте старого обмана. Он был готов на всё: на её гнев, на отторжение, на ответственность зачужого ребёнка. Всё, что у него было, — его израненная, но преданная душа.
Он позвонил Алисе. И выложил всё. Про Леру, про разрыв, про своё решение. Про то, что теперь он свободен и его намерения серьёзны, как присяга.
Тишина в трубке была густой и всепоглощающей. Он слышал лишь её прерывистое дыхание.
Потом её голос, тихий, будто из-под земли: «Артём… Я… Мы с мужем… мы не разводимся. Я не подавала заявление. Если бы не твой звонок… я, наверное, так и осталась бы. Не хочу ломать семью. Отнимать у ребёнка отца…»
Мир, который он только что ценой невероятных потерь выстроил заново, рухнул в одно мгновение. Но падал он не в пустоту, а в новый, ещё более тёмный и запутанный лабиринт.
«Но я люблю тебя, — проговорила она сквозь слёзы, и в этом признании была вся её беспомощность и вся его надежда. — И хочу быть с тобой. Просто не знаю как…»
В его голове, помимо боли и хаоса, вспыхнула одна-единственная, ясная мысль. Она любит. Она там, в той же ловушке долга и чувства. Карты, наконец, легли на стол.
«Я приеду, — сказал он, и в его голосе зазвучала сталь, которую он помнил в себе с давних, «правильных» времён. — Соскучился. И тогда решим. Окончательно. А до тех пор… Думай. У тебя есть время всё обдумать.»
Мы строим свою личность как крепость из принципов, чтобы защититься от хаоса мира, но настоящая жизнь и любовь всегда оказываются сильнее любых стен. Они вторгаются, не спрашивая разрешения, и разрушают нашу тщательно выстроенную систему ценностей, заставляя выбирать между целостностью души и её полнотой. Порой цена за право чувствовать — это предательство всего, кем ты себя считал. А единственная возможная победа в такой войне — это честность перед самим собой, даже если она ведёт в пропасть.
Он положил трубку. Игра вскрыта. Все ставки сделаны. Он, солдат, всегда стремившийся контролировать поле боя, теперь полностью отдавал свою судьбу в чужие руки. В руки женщины, чья любовь была для него и спасением, и самой опасной загадкой. И где-то в подсознании, как осколок льда, лежала её небрежная фраза: «Он же до сих пор любит меня». Теперь эта фраза обретала новый, зловещий смысл. Вопрос был не в том, любил ли её муж. Вопрос был в том, где в этой любви заканчивалась её правда и начиналась её игра.