Введение
Фигура императора Диоклетиана занимает в исторической памяти особое место. С одной стороны, это реформатор позднеримского государства, инициатор глубокой административной перестройки и экономического регулирования; с другой — архетип гонителя христиан, символ «последнего языческого террора» перед победой Церкви. В последующие века этот образ многократно перерабатывался: его мотивы подхватывали византийские хронографы, каноническое право, богослужебная традиция, контрреформационная историография и раннемодерные хронографы.
Цель настоящей статьи — показать, как из сравнительно ограниченного позднеантичного ядра, засвидетельствованного в текстах Лактанция, Евсевия и правовых памятников, вырастает многослойный образ Диоклетиана, состоящий из нескольких «масок». Каждая из них опирается на определённый корпус источников и служит конкретным идейно-политическим задачам.
1. Позднеантичное ядро образа Диоклетиана
1.1. Христианская традиция IV–V вв.
Наименьшее общее ядро образа Диоклетиана задают два корпуса христианской письменности: трактат Лактанция «О смертях гонителей» (De mortibus persecutorum) и VIII–IX книги «Церковной истории» Евсевия Кесарийского.
Лактанций, писавший вскоре после прекращения преследований, связывает «великое гонение» непосредственно с именем Диоклетиана и его окружения. В его изложении речь идёт не только о казнях, но и о разрушении христианских общин как института: храмы разрушаются, священные книги подлежат сожжению. В русской передаче смысл ключевых формул Лактанция можно передать так: «церкви были разрушены, а священные книги велено было бросать в огонь на площадях»; в латинском оригинале — это устойчивые сочетания, соединяющие разрушение сакральных зданий и уничтожение текста как знака веры.
Евсевий Кесарийский в VIII книге «Церковной истории» развивает сходную картину. Он описывает систематическое разрушение «домов молитвы» и сожжение «боговдохновенных Писаний». Типичная формула этого слоя — о том, что «дома молитвы были низвергнуты до основания, а священные Писания преданы огню». Именно у Евсевия Диоклетиан включён в длинную лестницу «гонителей» — от Нерона до Галерия, — и его правление осмысляется как кульминация языческого сопротивления христианству.
К этим свидетельствам примыкает мотив «добровольного отречения» и ухода Диоклетиана «к земле», к частной жизни. Этот мотив присутствует уже в позднеантичной традиции, но развивается и становится хрестоматийным несколько позднее, в латинской и византийской литературе.
Таким образом, к концу поздней античности образ Диоклетиана содержит несколько устойчивых черт:
- император-реформатор, проводящий крупные преобразования;
- инициатор всеобщего гонения, связанного с разрушением храмов и уничтожением священных книг;
- правитель, который в конце жизни оставляет власть и удаляется в частную жизнь.
1.2. Светские и правовые тексты: тетрархия и Эдикт о ценах
Светско-правовой контур образа задаётся, с одной стороны, панегириками и официальной риторикой тетрархии, с другой — законодательством, прежде всего знаменитым Эдиктом о максимальных ценах (Edictum de pretiis rerum venalium), изданным около 301 г.
В преамбуле Эдикта Диоклетиан и его соправители сетуют на рост цен и алчность торговцев; утверждается, что «в товарах, выставленных на продажу, свобода цен распространилась настолько, что её не сдерживает ни обилие урожая, ни плодородие лет», и потому требуется установить пределы допустимых цен. Этот документ фиксирует попытку государства:
- жёстко регламентировать «справедливую цену»;
- вмешаться в рынок продовольствия и товаров первой необходимости;
- представить экономический контроль как форму заботы об «общем благе».
В совокупности с христианскими свидетельствами складывается позднеантичный профиль Диоклетиана: реформатор, гонитель и регулятор, чья власть охватывает одновременно церковную, административную и экономическую сферы. Именно этот профиль затем становится объектом переработки в последующие века.
2. Литературная маска Historia Augusta
2.1. Поздний композитный характер корпуса
Сборник латинских биографий, известный под названием Historia Augusta, охватывает ряд императоров от Адриана до Карина. Традиция долго приписывала его шести «биографам» IV в., однако уже с конца XIX в., после работы Г. Дессау, а затем исследований Р. Сайма и других, утвердилось представление о позднем происхождении корпуса, его композитном и частично мистифицированном характере. Стилометрический анализ подтверждает, что за Historia Augusta стоит не единый автор, а сложный редакционный процесс с сознательными литературными играми и подложными документами.
Важно подчеркнуть, что собственного жизнеописания Диоклетиана в Historia Augusta нет. Он появляется в тетрархическом блоке как уже заданный фон для рассказов о Карине, Нумериане и других правителях; упоминается в контексте смены власти, описания хаоса «солдатских императоров» и последующей «нормализации» империи.
2.2. Диоклетиан как литературный узел «реставрации порядка»
В рамках этого корпуса Диоклетиан функционирует прежде всего как литературный узел, позволяющий автору провести оппозицию:
- эпоха хаоса, узурпаций и «солдатских императоров»;
- приход «великих реформаторов», наводящих порядок.
Отсутствие строгих хронологических и документных привязок по самому Диоклетиану в Historia Augusta важно именно для последующей истории его образа. Здесь мало точной фактографии, но очень много:
- риторики «реформы после катастрофы»;
- образов «сильной руки»;
- мотивов неизбежной жестокости как платы за восстановление порядка.
Таким образом, Historia Augusta не столько сообщает новые сведения о Диоклетиане, сколько закрепляет за ним роль литературного реформатора. Это образ, легко поддающийся идеологической переработке и мало связанный строгими фактами, что делает его удобным для поздневизантийских и раннемодерных редакторов.
3. Византийские маски Диоклетиана
3.1. Хронографическая лестница гонителей
В византийской традиции образ Диоклетиана входит в состав длинной хронографической лестницы, выстроенной Георгием Синкеллом, Феофаном Исповедником и рядом поздневизантийских хронистов. Этот ряд тянется «от Адама» и ветхозаветных царств до Константина, соборов и падения империи.
В этих хрониках:
- Диоклетиан закрепляется как кульминационный гонитель, после которого следует победа христианства;
- мотивы мученичества усиливаются: появляются формулы о «многих» и «бесчисленных» мучениках эпохи Диоклетиана;
- события его правления вписываются в сложную систему эры «от Сотворения мира», «от Константина» и других хронологических привязок.
По сравнению с Лактанцием и Евсевием, византийская хронография привносит немного нового фактического материала, но существенно перерабатывает образ: Диоклетиан становится каноническим узлом всемирной истории, необходимым для построения длинной линии «языческое гонение → соборы → торжество веры».
3.2. Правовой и литургический антипаганский дискурс
Антипаганские и антиеретические мотивы, ассоциируемые с Диоклетианом, получают новое звучание в праве и богослужебной традиции.
Законы против язычества, закреплённые в Кодексе Феодосия и затем включённые в Кодекс Юстиниана, предписывают закрытие языческих храмов, запрет жертвоприношений, конфискацию имущества жрецов. В «Базиликах» и новеллах Льва VI эти положения перерабатываются и адаптируются к реалиям X–XI вв., связываясь с конкретной административной практикой поздневизантийского государства.
Литургическая традиция — менологии и синаксарионы — развивает мотив «массовых мучеников» эпохи Диоклетиана. В агиографическом стиле появляются формулы о «многих тысячах мучеников» в отдельных городах, которые ретроспективно привязываются к «диоклетиановским гонениям».
В результате византийская маска Диоклетиана складывается из трёх элементов:
- включение в хронографическую лестницу гонителей и правоверных императоров;
- переработка античных законов в правовых сборниках поздней империи;
- литургическое закрепление эпохи Диоклетиана как времени «многочисленных мучеников».
Диоклетиан становится уже не столько персонажем истории III–IV вв., сколько устойчивым символом в системе византийской коллективной памяти.
4. Контрреформационная маска Диоклетиана
4.1. Павел IV: уничтожение «еретических книг»
В эпоху Контрреформации мотив «уничтожения книг» получает в Риме нормативное оформление. Папа Павел IV учреждает жёсткий вариант Индекса запрещённых книг (Index librorum prohibitorum, 1559), в котором предписывается не только запрещать чтение, но и уничтожать книги, объявленные еретическими. Типичные формулы инструкций инквизиции этой эпохи звучат как "libri haeretici flammis aboleri debent" («еретические книги должны быть уничтожены в огне»).
Тем самым тот мотив, который в позднеантичной христианской традиции связан с Диоклетианом (сожжение священных писаний), получает в XVI в. форму детализированного правового требования. Диоклетиан и Павел IV оказываются соединены общим сюжетом: уничтожение опасных книг рассматривается как необходимое условие сохранения чистоты веры.
4.2. Пий V: фиксация образа гонителя и чисел мучеников
Папство Пия V закрепляет жёсткий реформаторский профиль: исполнение решений Тридентского собора, реформу литургии, усиление дисциплинарных и репрессивных мер. В мартирологических изданиях после Тридента образы мучеников «первых веков» и особенно эпохи Диоклетиана получают устойчивые числовые характеристики: в тексте Martyrologium Romanum для ряда празднований фигурируют крупные числа, вроде «двадцати тысяч мучеников в Никомедии».
По сравнению с византийской традицией, где доминируют неопределённые формулы («множество», «бесчисленные»), здесь происходит переход к конкретным крупным цифрам. Тем самым Диоклетиан окончательно закрепляется как абсолютный эталон гонений, с которым сравниваются все последующие преследования.
4.3. Сикст V: куриальная «тетрархия»
Реформы Сикста V в устройстве Римской курии, прежде всего конституция Immensa aeterni Dei (1588), делят управление на постоянные конгрегации, каждая из которых ведает определённой сферой. В трактатах о куриальном праве реформу описывают как разделение на классы и части, обеспечивающее многоцентровое управление под верховной властью папы.
Функционально такая система напоминает тетрархию: несколько центров власти и ответственности, координируемых единой вершиной. В сочетании с практикой использования Диоклетиана в полемической литературе XVI–XVII вв. это даёт возможность читать тетрархию как проекцию собственно папской административной реформы на раннеимперский слой.
4.4. Павел V и Урбан VIII: экономический и «солнечный» ореол
При Павле V римская власть активно вмешивается в регулирование снабжения города хлебом и цен на основные продукты, издавая соответствующие эдикты и распоряжения. Тем самым мотив государственного контроля цен, впервые зафиксированный в Эдикте Диоклетиана, получает в Риме XVII в. новый виток: папская область выступает как государство, определяющее «справедливую цену» на хлеб и другие жизненно важные товары.
Урбан VIII, в свою очередь, создаёт вокруг понтификата барочный «солнечный» ореол: символика Барберини (пчёлы, лучи), грандиозные градостроительные проекты, активное использование искусства и литургии для укрепления авторитета папы. Для читателя поздней историографии образ Диоклетиана как «лучистого монарха», окружённого одновременно славой и ненавистью, легко наслаивается на этот барочный папский профиль.
5. Раннемодерная фиксация образа Диоклетиана
К XVII веку четыре исходных мотива позднеантичного ядра — преследования и разрушение храмов/книг, тетрархия, экономический контроль и отречение — существуют уже в двояком виде:
- как элементы позднеантичной и византийской традиции (Лактанций, Евсевий, хроники, правовые кодексы, литургия);
- как элементы актуальной папской политики и контрреформационной историографии (Индекс, конгрегации, ценовая политика, мартирологи).
Крупные раннемодерные хронографы и историки — от Барония с его «Церковными анналами» до авторов философских историй упадка Рима — наследуют уже сложившийся набор топосов. В таких построениях Диоклетиан становится:
- поворотным пунктом между «классическим» Римом и христианской империей;
- образцом жёсткого правителя, чья политика одновременно спасает и разрушает государство;
- удобной рамкой для размышлений о неизбежности «падения» империй.
Образ окончательно закрепляется в синтезах XVIII–XIX вв., где Диоклетиан предстаёт как символ позднеримского кризиса и последнего всплеска языческого сопротивления.
6. Маски Диоклетиана: сводная схема
Итак, можно выделить несколько основных «масок» Диоклетиана, каждая из которых опирается на свой корпус источников и выполняет определённую функцию.
Позднеантичная христианская маска
Опирается на Лактанция и Евсевия. Диоклетиан — гонитель, разрушитель храмов и священных книг, инициатор эпохи массовых мучеников, но вместе с тем правитель, добровольно покидающий власть.
Литературно-биографическая маска Historia Augusta
Формируется в корпусе поздних латинских биографий. Диоклетиан — «литературный реформатор» после хаоса «солдатских императоров», образ, мало связанный строгой фактографией и потому пластичный.
Византийская хронографическая маска
Создаётся Георгием Синкеллом, Феофаном и поздневизантийскими хронистами. Диоклетиан включён в длинную лестницу всемирной истории, лишается случайности и превращается в узел сакральной временной конструкции.
Византийско-правовая и литургическая маска
Опирается на Кодекс Феодосия, Кодекс Юстиниана, «Базилики», новеллы Льва VI, менологии, синаксарионы. Диоклетиан здесь — имя эпохи, в которой и против которой принимаются законы, закрепляются литургические воспоминания о мучениках.
Контрреформационная папская маска
Формируется через Индекс Павла IV, реформы Пия V, куриальную конституцию Сикста V, ценовые и фискальные акты Павла V, барочную символику Урбана VIII. Диоклетиан становится «зеркалом» для описания собственных папских практик гонения, административного дробления власти и экономического контроля.
Раннемодерная историко-философская маска
Закрепляется в трудах Барония, хронографов, а затем философских историков. Диоклетиан — ключевая фигура повествований о «падении Рима», о переходе от античности к Средневековью, удобный концентратор разных ранее сложившихся мотивов.
Заключение
Образ Диоклетиана не является простым отражением событий рубежа III–IV вв. Он представляет собой результат многовековой текстовой и интерпретационной работы, в которой участвуют христианские апологеты, византийские хронографы, кодификаторы права, составители мартирологов, папские реформаторы и раннемодерные историки. Каждая эпоха накладывает на исходное ядро свои акценты, перераспределяет мотивы, наделяет образ новыми смыслами.
Для строгой источниковедческой работы важно видеть за единым именем Диоклетиана эти многочисленные «маски», различать позднеантичный слой, византийские переработки, контрреформационные проекции и раннемодерные философские схемы. Только в этом случае становится возможным отделить минимально реконструируемое историческое ядро от позднейших идеологических нашлёпок и одновременно понять, каким образом фигура одного императора превращается в устойчивый символ на протяжении полутора тысяч лет европейской истории.
Основная литература
Лактанций. О смертях гонителей (De mortibus persecutorum) / Изд. и комм.: T. D. Barnes. – Oxford: Clarendon Press, 1985.
Евсевий Кесарийский. Церковная история / Пер. и комм.: А. П. Каждан. – М.: Изд-во АН СССР, 1960.
The Theodosian Code and Novels and the Sirmondian Constitutions / Ed. C. Pharr. – Princeton: Princeton University Press, 1952.
Codex Iustinianus. Corpus Iuris Civilis / Ed. P. Krüger, T. Mommsen. – Berlin: Weidmann, 1877–1895.
Basilicorum libri LX / Ed. H. J. Scheltema, N. van der Wal. – Groningen: J. B. Wolters, 1955–1988.
Historia Augusta / Ed.: E. Hohl, E. Dessau, R. Syme. – Berlin: Weidmann, 1965–1980.
George Synkellos. The Chronography / Ed. W. Adler, P. Tuffin. – Oxford: Oxford University Press, 2002.
Theophanes Confessor. Chronographia / Ed. C. de Boor. – Leipzig: Teubner, 1883–1885.
Index librorum prohibitorum Pauli IV. – Romae, 1559 (различные репринты).
Bullarium Romanum. Taurinensis editio. – Augustae Taurinorum: Seb. Franco et Henrico Dalmazzo, 1857–1872 (особенно т. VII–X: документы Павла IV, Пия V, Сикста V, Павла V).
Martyrologium Romanum ex decreto sacrosancti Concilii Tridentini restitutum. – Romae: Typographia Plantiniana, 1586; посл. изд. XVII в.
Immensa aeterni Dei: Constitutio apostolica Sixti V de Romana Curia (1588) // В: Bullarium Romanum. T. VIII. – Augustae Taurinorum, 1863.
Baronius C. Annales Ecclesiastici. – Romae: Typographia Vaticana, 1588–1607.
Gibbon E. The History of the Decline and Fall of the Roman Empire. – London: Strahan & Cadell, 1776–1788.