Снег падал за окном крупными, неторопливыми хлопьями, превращая двор в белоснежное покрывало.
В квартире пахло мандаринами и хвоей. Марина, водрузив на треногу пушистую елку, отступила на шаг, чтобы оценить результат, и улыбнулась.
Ей нравился этот предновогодний хаос: коробки с гирляндами на полу, сверкающая мишура на диване, на кухне – обещающий чудесный ужин запах запекающейся утки.
Вся эта суета была для нее синонимом счастья и семейного тепла.
— Пап, а Дед Мороз точно знает, что мы теперь живем на Лесной, 15? – серьезно спросила восьмилетняя Алиса, помогая отцу, Алексею, распутывать гирлянду.
— Конечно, знает, – с не меньшей серьезностью ответил Алексей. – У него же спутниковый навигатор и договоренность с "Яндекс.Картами".
Дверь в прихожей открылась, впустив порцию морозного воздуха и Светлану Петровну, свекровь Марины.
Она сбросила сапоги, аккуратно повесила на вешалку пальто из хорошего драпа, купленное пару дней назад, и, пройдя в гостиную, окинула комнату взглядом.
— Опять эту фигню на весь дом устраиваете, – произнесла она, имея в виду, очевидно, все: и елку, и мишуру, и общее настроение.
— Мама, привет, – Алексей оторвался от гирлянды. – Мы как раз создаем праздничную атмосферу.
— Праздничная атмосфера была неделю назад, – отчеканила Светлана Петровна, направляясь на кухню. – Рождество. Настоящий, цивилизованный праздник. Тихий, семейный, без этого шумного балагана и пьяных криков под окнами.
Марина встретилась с мужем взглядом. "Началось", – беззвучно сказали ее глаза. "Терпение", – ответил взгляд Алексея.
Тетка Светланы Петровны, Алевтина, уехала в Штаты еще в девяностые. Вышла замуж за американца, обжилась, обрела новый дом и, как выяснилось во время недавнего трехмесячного визита племянницы, новое мировоззрение.
Светлана Петровна от нее вернулась совсем другим человеком, с новыми привычками: Рождество с индейкой для нее стало самым важным праздником в году, а Новый год – так, рядовое календарное событие. Причем праздновала она эти праздники по "чужому времени".
— Бабушка, а ты мне на Новый год подарок положила под елку? – спросила Алиса, следуя за ней.
— Подарки дарят на Рождество, золотко, оно уже прошло, – ласково ответила Светлана Петровна. – А этот… Новый год – просто выходной. Фейерверки, "Ирония судьбы"… В Америке так не делают.
— Но мы-то не в Америке, – тихо, но внятно сказала Марина, входя на кухню и начиная протирать стол. – У нас свои традиции. Алиса ждет Деда Мороза, мы готовим "Оливье"…
— Традиции? – Светлана Петровна повернулась к ней, и ее глаза загорелись тем огоньком, который предвещал длинную, выверенную речь. – Какие это традиции, Мариночка? Пить шампанское под бой курантов, который на самом деле была выдуман в пятьдесят каком-то году? Есть салат, названный в честь француза, которого вы даже в глаза не видели? Это не традиции, а советская суррогатная культура. А вот Рождество – это веками...
— Мама, ну хватит, – Алексей, стоявший в дверях, провел рукой по волосам. – Мы все это уже слышали. У тети Алевтины – одна жизнь, у нас – другая. Мы не стали хуже от того, что отмечаем так, как привыкли.
— Привыкли? К чему привыкли? К бездумному потреблению? – парировала Светлана Петровна. – В Рождество в доме тети Али был покой, свечи, благодарность. Никакой этой беготни с 25 декабря по 10 января. Никаких корпоративов с клоунами в костюмах Дедов Морозов. Все цивилизованно.
Марину задели слова свекрови. Она вложила в подготовку столько сил, столько желания сделать все идеально, а тут ее усилия называют "бездумностью".
— Светлана Петровна, я понимаю, вам понравилось у тети. Но это наш дом, и мы будем отмечать так, как хотим мы. Все. И Алиса хочет. Для нее это – волшебство.
— Волшебство – это история о рождении Христа, а не о каком-то деде с мешком, которого изображает алкаш с работы!
— Мама! – голос Алексея прозвучал резко. – Это перебор. Особенно при ребенке.
Алиса, притихшая у стола, смотрела то на бабушку, то на маму. В ее глазах читался испуг и полное непонимание, почему взрослые, которые должны сейчас радоваться, вдруг так злятся друг на друга из-за праздников.
— Хорошо, – Светлана Петровна выпрямилась, приняв вид мученицы, вынужденной терпеть варварство. – Отмечайте свой совковый шабаш. Я участвовать в этом не буду.
Она взяла чашку с чаем и с достоинством удалилась в гостиную. На кухне воцарилась тягостная тишина, нарушаемая только шипением масла на сковороде.
— Вот ведь, – с горькой усмешкой произнесла Марина. – Превратила все в токсичное месиво. Теперь праздника не чувствуется. Одна горечь.
— Она просто впечатлилась, – неуверенно сказал Алексей. – Давай не будем портить себе настроение. Алиса, пойдем, до конца распутаем гирлянду.
Но настроение было уже безнадежно испорчено. Вечер прошел в напряженном молчании, прерываемом лишь вынужденными бытовыми фразами.
Светлана Петровна в тот вечер не ушла от супругов. Она осталась у них ночевать.
На следующий день, в канун Нового года, напряжение все еще висело в воздухе.
Марина нарезала салаты, пытаясь вернуть себе ощущение чуда, но оно не возвращалось.
Алексей метался между желанием угодить жене и чувством долга перед матерью. Он попытался поговорить.
— Мам, выйди, помирись. Давай просто проведем время вместе. Не нужно никому перестраиваться. Мы можем и Рождество твое как-то отметить, и Новый год встретить.
— Зачем мне выходить, Алексей? – ответила Светлана Петровна из-за двери. – Чтобы снова стать свидетельницей этого падения в архаику? Я пыталась вас возвысить, приобщить к чему-то настоящему. Вы не хотите, и это ваше право!
— Да при чем тут возвышение! Речь о простой семейной радости! О том, чтобы Алиса видела нас всех вместе, счастливых!
— Счастье не в хлопушках и селедке под шубой...
Диалог родственников зашел в тупик. Алексей махнул рукой и отправился помогать Марине на кухне.
Все изменилось ближе к вечеру. Алиса, которая тихо играла в своей комнате, вышла, держа в руках большую картонную коробку.
— Пап, а что это? Я нашла на антресоли.
Алексей открыл коробку. Марина подошла к ним. Внутри, аккуратно переложенные газетами, лежали елочные игрушки из детства: картонный Дед Мороз с ватной бородой, стеклянные сосульки с чуть облезлой краской, фигурка космонавта в скафандре, запутанная серебряная "дождинка".
Был там и легендарный шар с нарисованным Кремлем, и несколько потускневших, но все еще прекрасных шишек, обсыпанных блестками.
— Боже мой, – прошептала Марина. – Это же твои старые игрушки, Леша.
Дверь в комнату Светланы Петровны скрипнула. Она стояла на пороге, и выражение ее лица было странным.
— Почему вы их достали? – спросила тихо женщина.
— Алиса нашла, – ответил Алексей, бережно доставая хрупкого космонавта. – Помню, я всегда вешал его к самой верхушке.
Светлана Петровна медленно подошла к ним, села на корточки рядом с коробкой.
Ее пальцы слегка дрожали, когда она взяла в руки картонного Деда Мороза.
— Его мне… мне мой отец вырезал, – голос ее сорвался. – Когда я была совсем маленькой.
Она замолчала, рассматривая игрушку, словно видя сквозь десятилетия руки своего отца, запах клея и гуаши, предновогодний вечер в коммуналке.
— А эту шишку мы с твоим отцом, Алеша, делали, когда тебе было года четыре. Ты тогда весь в блестках перемазался, как новогодний поросенок.
Она говорила не для них, а как бы для себя. И в каждой фразе звучала невысказанная годами ностальгия.
— Мама, – осторожно начал Алексей. – Почему ты никогда их не доставала? Мы бы вместе…
— Потому что это все – прошлое! – резко выдохнула она с горечью. – Прошлое, которого нет. И твоей тетке в Америке проще – у нее там новое прошлое построилось. А у меня… У меня только это: коробка на антресоли. И когда я была у нее, то поняла, что можно просто взять и отрезать все это, как аппендицит. И жить по-новому без этой… боли воспоминаний...
Марина, которая все это время молча слушала, вдруг поняла, что речь шла не о Рождестве и Новом годе.
— Светлана Петровна, – тихо сказала невестка, опускаясь рядом с ней на пол. – А давайте повесим их на елку вместе? Пусть Алиса узнает, кто такой был этот космонавт, и почему у Деда Мороза борода из ваты. Это же и есть настоящая традиция, не советская и не американская, а наша, семейная.
Светлана Петровна подняла на нее глаза. В них стояли слезы. Она кивнула, не в силах говорить.
К вечером тридцать первого декабря елка засияла особенным светом. Блестели современные шары, переливалась светодиодная гирлянда, а между ними, занимая почетные места, висела картонный дед, космонавт и шишка с облетевшими блестками.
Алиса с восторгом слушала историю каждой игрушки, которую ей рассказывала бабушка уже совсем другим, мягким, проникновенным голосом.
Когда на экране телевизора появились куранты, они стояли все вместе: Алексей обнимал за плечи Марину и маму, Алиса прижималась к бабушкиной ноге. Светлана Петровна держала в руках бокал с шампанским.
— Я все равно считаю, что Рождество важнее, и оно не 7 января, – сказала она, но уже без вызова, а с легкой, почти извиняющейся улыбкой.
— И мы его отметим, мам, в следующем году, – ответил Алексей, целуя ее в седой висок. – С индейкой и чтением. Обещаю.
— Но сейчас, – перебила ее Марина, поднимая бокал и глядя в глаза свекрови, – сейчас – Новый год. Наш, со всем, что у нас есть: с прошлым, настоящим и… надеждой на мир в будущем.
— За мир, – кивнула Светлана Петровна и чокнулась со всеми. – И за семью. Какая бы она ни была.
Бой курантов отзвучал. За окном, вопреки всем принципам, взорвались прекрасные фейерверки, окрашивая снег в синие, красные, зеленые вспышки.
А в квартире на Лесной, 15, наконец-то пахло не просто мандаринами и елкой, а домом и счастьем.