— Место хорошее. Думал, Вам, как художнику, понравится.
— Оно мне не просто нравится. Я его… помню. — Она сказала это впервые вслух, призналась в этом кому-то другому. — Я помню, как здесь пахнет водорослями после шторма. И как шуршит под ногами этот особенный песок. Я не могу вспомнить, кто я, но я помню, как здесь пахнет!
Голос ее сорвался. Максим внимательно посмотрел на нее. Его лицо было серьезным.
— Память — странная штука, — произнес он задумчиво. — Она как море. Что-то выкидывает на берег, а что-то навсегда прячет на дне. Иногда помнишь запах, но не помнишь лица. А иногда помнишь боль, но забываешь, из-за чего она была.
— А Вы что помните? — прямо спросила Лиза, впиваясь в него взглядом. — Вы говорите о боли так, будто знаете ее лично.
Он отвел взгляд, уставившись на огонь.
— У каждого своя боль. Кто-то тонет в море. А кто-то тонет в прошлом. Результат один.
Он встал, отряхнул штаны и пошел к лодке, словно сказал уже слишком много. Лиза сидела и смотрела ему вслед. Подозрения, которые до этого были смутным шевелением где-то на задворках сознания, теперь оформились в твердую, тяжелую уверенность. Он что-то знал. Знает. Он водил ее по местам ее старой жизни, как будто осторожно расставлял вехи, пытаясь нащупать тропинку в ее заблудившуюся память. Он рассказывал истории, которые странным, мистическим образом резонировали с обрывками ее ощущений. Он смотрел на нее с такой грустью, будто хоронил ее много лет подряд.
Она поднялась и пошла к лодке. Ветер трепал ее волосы, а в ушах стоял навязчивый, старый вопрос. Она подошла к нему вплотную, пока он развязывал причальный конец.
— Максим, — сказала она твердо. — Вы ведь меня знаете? Не теперешнюю. А ту. Прошлую.
Он замер на секунду, его пальцы сжали влажную веревку. Потом он медленно повернулся к ней. В его глазах не было отрицания. Не было и признания. Только та же бесконечная, бездонная печаль.
— Давайте сначала вернемся, — тихо произнес он. — Начинает накрапывать дождь.
Но вернуться не удалось. Накрапывающий дождь, очень быстро превратился в ливень, а море разразилось таким штормом, что о возвращении не стоило и думать. Удивительно, но Лиза совсем не нервничала, она была уверена, что Максим что-то придумает. Так и оказалось.
— Здесь недалеко есть старая рыбацкая лачуга, — перекрикивая звуки бьющихся о скалы волн, сказал парень. — Я иногда остаюсь в ней на ноч, если непогода. Придется нам укрыться в ней и в этот раз.
Девушка только молча кивнула и, не говоря ни слова, последовала за своим спасителем.
*****
В эту ночь Лиза никак не могла уснуть. Ветер гулял по щелям старой лачуги, и Лиза, вконец измученная свистом в ушах, полезла за старым одеялом, чтобы заткнуть щель между балкой и стеной. Ее пальцы, скользнув по шершавому камню, наткнулись на что-то плотное, забитое глубоко в нишу.
Сердце ее, наученное уже бояться и надеяться одновременно, екнуло. Она, с замиранием дыхания, будто разминировала бомбу, подцепила и вытащила сверток, завернутый в просмоленную, грубую ткань, от которой пахло морем и плесенью.
Внутри лежала тетрадь. Простая, в картонной обложке, вся испещренная рисунками — какие-то мандалы, птицы, волны. Без имени, без даты. Но что-то в этих линиях, в этом размашистом, энергичном штрихе заставило ее руки похолодеть, а внутри все сжаться в тугой, болезненный комок.
Она сползла на пол, поджав ноги, и в луче восходящего после долгой, темной ночи солнца, пробивающегося сквозь занавеску, открыла первую страницу. Почерк был неровным, порывистым, буквы скакали.
«Сегодня опять видел дельфинов. Целую стаю. Выпрыгивали, точно знали, что мы на них смотрим. Макс говорит, это к удаче. А я и так чувствую, что мне повезло больше всех на свете. До глупости. До слез. Он говорит, я как дельфин — всегда на поверхности, всегда сияю. А он — как скала. Моя скала. Та, о которую можно спрятаться от любого шторма».
Имя «Макс» обожгло ее, как раскаленный уголек. Она лихорадочно перевернула страницу.
«Опять ссорилась с отцом. До хрипоты. „Ты губишь свою жизнь! Этот босяк тебе не ровня! У тебя есть имя, семья, обязанности!" А мне что до его обязанностей? Я хочу дышать. Рисовать. Любить Максима. Он уезжает скоро… всего на пару месяцев. А я боюсь его отпускать. Такое чувство, будто что-то нехорошее случится. Это просто глупые страхи, да?»
Лиза читала, и по спине у нее бежали мурашки. Она узнавала в этих восторженных, порывистых словах себя. Ту самую, с фотографий. Вольную. Влюбленную. Ту, кого ее отец с таким пренебрежением звал «хиппи».
Страницы становились все тревожнее.
«Они приехали сегодня. Отец и мама. Были какими-то неестественно спокойными. Ласковыми. Говорили, что все поняли и принимают. Врут. Я видела их глаза. В них не было ничего, кроме холодного расчета. Как будто они задумали что-то. Спрятала этот дневник. Я им не верю».
Последняя запись была сделана карандашом, сбивчиво, буквы плясали, некоторые слова были просто вдавлены в бумагу с такой силой, что она порвалась.
«Пришли двое в форме. Сказали… что шхуна „Альбатрос", на которой он был, пропала. Шторм. Нашли обломки. Его куртку. Его… нет. Его больше нет. Этого не может быть. Он не мог. Он же обещал вернуться. Они врут! Я знаю, что врут! Но они показывали бумаги… Мама плакала. Но это были ненастоящие слезы. Я видела. Господи, он же не мог… не мог просто так исчезнуть…»
На этом все оборвалось. Несколько страниц были вырваны. А на последней, чистой, кто-то с остервенением нарисовал черной тушью скомканный, уродливый цветок.
Лиза сидела не двигаясь, сжимая в пальцах слегка влажную бумагу. Весь мир сузился до этого крика, запертого в картонной обложке. И тогда, медленно и неумолимо, как поднимающаяся со дна моря туша, всплыла правда. Целиком. Ужасающая.
Они не просто были против. Они подстроили все. Воспользовались его отъездом. Они… инсценировали его гибель. Подсунули ей липовые доказательства. А она… что с ней стало потом? Та, что «не пережила»? Что значит «не пережила»?
Осколки памяти с мерзким щелчком сложились в единое целое. «Принудительное лечение». Тихие перешептывания родителей. Их вечное «так будет лучше». Холодные, безразличные глаза врачей в той частной клинике. Уколы. Процедуры. После которых в голове оставалась лишь ватная пустота, а воспоминания расплывались и тонули. Ее не лечили. Ее стирали. Стирали его. Стирали ее саму. Как испорченную магнитную ленту, чтобы записать новую, удобную версию.
С глухим стоном, вырвавшимся из самой глубины ее существа, она отшвырнула от себя дневник и выбежала на улицу. Шторм уже успокоился. Она бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающего ужаса и дикой, бессильной злобы. Она бежала вдоль берега, пока силы не покинули ее, а потом развернулась и пошатываясь побрела обратно.
Максим стоял по колено в воде, недалеко от хижины и что-то прилаживал к мотору. Приближающиеся шаги, заставили его обернуться и он увидел ее. Увидев ее бледное, залитое слезами лицо, он выронил отвертку. Та с лязгом отскочила от бетонного пола.
— Лиза? Что такое? Я думал ты еще спишь.
Она не могла вымолвить ни слова. Она лишь, вся дрожа, протянула ему грязную, помятую тетрадь.
Он взял ее, и его лицо стало маскоподобным, серым. Он узнал. Узнал мгновенно. Он медленно опустился на ящик с инструментами, не в силах оторвать взгляд от обложки.
— Ты… ты знал?» — выдохнула она, и голос ее был хриплым, надтреснутым. — Все это время… ты знал, кто я? Ты знал, что они сделали?
Максим поднял на нее глаза. В них не было ни удивления, ни отпора. Лишь знакомая ей до боли, неизбывная усталость и горе. Горе, в котором он жил все это время
— Да, — тихо сказал он. Голос его был плоским, выгоревшим. — Знал.
— Как?! — закричала она, и это был крик той, прежней Лизы, прорвавший плотину лет и забвения. — Как ты мог молчать? Все эти дни! Я была рядом, я с ума сходила, я не понимала ничего! А ты… ты водил меня по этим местам, смотрел на меня своими печальными глазами и…ничего не говорил!»
Она набросилась на него, стала бить кулаками по его груди, по плечам, захлебываясь рыданиями и гневом. Он не сопротивлялся, лишь опустил голову, принимая каждый удар.
— Я вернулся из экспедиции через три месяца, — голос его был ровным, но в этой ровности таилась такая пустота, что она замерла. — Мне сказали, что ты… погибла. В аварии. Твои родители показали мне свидетельство. Сказали, ты не пережила ошибочных известий о моей «гибели», что у тебя помутился рассудок, ты выбежала под машину.
Лиза смотрела на него, не в силах издать ни звука.
Он не кричал. Не повышал голоса. Но в этом тихом слове было столько выстраданной боли, что она замерла, всхлипывая, и просто смотрела на него, на этого незнакомого знакомца, сквозь мутную пелену слез.
— Я нашел тебя через год, — начал он, и слова его лились тяжело, будто каждый давался ему невероятным усилием. — Мне сказали, что ты погибла. Я... я даже памятник тебе поставил. Ходил туда. Разговаривал с камнем. — Он горько усмехнулся, и в глазах его стояло что-то пустое, выжженное. — А потом… однажды я встретил одного парня... санитар из лечебницы. Он сказал, что ты жива. Что тебя... стерли. И отправили домой, к родителям, с чистой головой и новой биографией.
Лиза слушала, не дыша, впитывая каждое слово, каждую крупицу этого кошмара.
— Я приехал в твой город. Увидел тебя. Ты выходила из лимузина, под руку с каким-то парнем. Ты была такой красивой. Ухоженной. И совершенно пустой. Как кукла. — Он сглотнул комок в горле. — Я тогда чуть с ума не сошел. Хотел все крушить, убить его, тебя схватить и увезти... Но я пошел к твоему врачу. К тому, кто тебя «лечил».
Максим отвернулся, уставившись в заляпанное грязью окно.
— Он сказал мне... Он умолял меня... Не делать резких движений. Сказал, что твоя память — как тонкий лед. Одно неловкое слово, одно резкое воспоминание — и ты провалишься. Навсегда. Ты можешь сломаться, и уже никто и ничего не склеит. Он сказал, что если за все это время ты сама меня не вспомнила... значит, твоя душа так защищается. От боли. От меня.
— И ты... ты поверил? — прошептала Лиза. — Ты просто... оставил меня!
— Я не оставил! — он крикнул, наконец сорвавшись, и его голос грохнул, как гром. — Я продал все! Бросил работу! Я переехал в эту дыру только потому, что твой отец как-то проговорился, что ты всегда мечтала уехать к морю! И раньше мы проводили здесь каждое лето. Я был рядом все это время, Лиза! Каждый день! Ты думаешь, это было легко?!
Он схватил ее за плечи, не больно, но крепко, впиваясь в нее взглядом, полным отчаяния.
— Ждать. Просто ждать. Надеяться, что однажды ты вернешься сюда и посмотришь на меня не как на чужого. Что твое сердце, которое когда-то билось ради меня, дрогнет само. Без моих слов. Без моих объяснений. Я верил в это. Это была моя единственная надежда. Самая дурацкая и самая мучительная.
Лиза смотрела на него, и вся ее злость, вся ярость ушли, словно их и не было. Осталась только щемящая, до тошноты знакомая боль. И бесконечная жалость. К нему. К этому человеку, который все эти годы стоял на краю ее жизни, как тот самый старый маяк, и светил в пустоту, надеясь, что его свет кто-то увидит.
— Ты все это время... ждал меня? — выдохнула она.
— Да, — просто ответил он, и его плечи бессильно опустились. — Ждал. Потому что не мог иначе. Потому что один раз я уже похоронил тебя, и этого с меня хватит до конца жизни.
Она медленно подняла руку и коснулась его щеки. Он замер, закрыл глаза и прижался к ее ладони, как изголодавшийся.
— Прости, — тихо сказала она. — Прости, что заставила тебя ждать так долго.
И тогда он обнял ее. Обнял так, будто боялся, что она вот-вот исчезнет. И они стояли так, на берегу, инстр, двое людей, наконец-то нашедших друг друга в обломках своего прошлого, под однообразный и утешительный стук дождя по железной крыше.
Следующие несколько дней были похожи на хождение по острию ножа. С одной стороны — шок от ужасающей правды, гнев на родителей, на всю эту паутину лжи, в которой она прожила долгое время. С другой — хрупкое, трепетное чувство, которое пробивалось сквозь всю эту боль, как первый росток сквозь асфальт. Оно было знакомым до слез. Таким же, как на тех старых фотографиях.
Они не бросались друг в друга с объятиями. Слишком много было ран, слишком свежи шрамы. Они начинали заново. Медленно. Осторожно.Максим водил ее по их старым, забытым тропам. Но теперь он не молчал.
— Вот здесь, — говорил он, останавливаясь на краю обрыва над диким пляжем, — ты впервые попробовала устриц. Я готовил их на углях. Скривилась, сказала, что похоже на сопливый камень, но потом съела еще штук пять.
Лиза закрывала глаза, и сквозь туман в голове проступал вкус — соленый, металлический, и ее собственный смех, смешанный с шумом прибоя.
— А помнишь, тут мы ночевали в спальниках? — он указывал на плоский камень под скалой. — Ты боялась, что крабы заползут в твою палатку. А потом мы смотрели на звезды, и ты говорила, что Млечный Путь похож на трещину в черной чашке.
Она не помнила. Не сразу. Но его слова, как ключ, вставлялись в заржавевшие замки ее памяти. И по капле, по крупице, что-то щелкало. Не четкая картинка, а ощущение. Вкус костра на языке. Ощущение шершавого гранита под ладонью. Запах его кожи, смешанный с запахом моря.
Они сидели на старом пирсе, болтая ногами над водой, и он рассказывал.
— Ты терпеть не могла, когда я уходил в море надолго. Как-то раз, перед той самой экспедицией, ты привязала к моей сумке вот такой вот колокольчик, — он достал из кармана маленький, позеленевший от времени бронзовый колокольчик. — Сказала: «Чтобы я всегда слышала, где ты». Я его нашел в вещах, когда вернулся... после.
Она взяла его в руки. Крошечный, холодный. И вдруг ее пронзило. Яркая, как вспышка, картина: она, смеясь, привязывает этот колокольчик к молнии его походного рюкзака, а он крутит глазами, но улыбается.
— Я... я помню, — выдохнула она, и глаза ее наполнились слезами. — Боже, Макс, я помню!
Она плакала тогда, обняв его, и это были самые горькие и самые светлые слезы в ее жизни. Горькие — по тем годам, что у них украли. Светлые — потому что они, вопреки всему, возвращались.
Но вскоре их хрупкое счастье снова дало трещину. В тот день они были на маяке. Лиза смотрела на горизонт, пытаясь собрать в голове новые обретенные обрывки прошлого, как вдруг Максим положил руку ей на плечо. Его лицо стало напряженным.
— Лиза. Смотри.
Внизу, на единственной улице поселка, стоял темный, блестящий внедорожник. Рядом с ним, нелепо и чужеродно выглядящие на фоне покосившихся заборов, стояли трое: ее отец, мать и Артем.
Лизу бросило в жар, а потом в холод. Сердце заколотилось где-то в горле. Она инстинктивно шагнула назад, в тень стены.
— Они нашли меня, — прошептала она.
— Да, — коротко бросил Максим. Его взгляд стал твердым, каким она его еще не видела. — Пора спускаться.
Они шли по улице навстречу трем фигурам, и расстояние между ними сокращалось с пугающей быстротой. Лица родителей были масками холодной ярости. Артем смотрел на Максима с нескрываемой ненавистью.
Первой заговорила Татьяна Михайловна. Ее голос был тонким, как лезвие ножа….
— Лиза. Домой. Сейчас же.
— Я дома, мама, — тихо, но четко ответила Лиза, чувствуя, как дрожь в коленях сменяется странным спокойствием.
— Ты не в себе, дочка! — вступил Виктор Ильич. Он бросил уничтожающий взгляд на Максима. — Этот... человек одурманил тебя! Он воспользовался твоей уязвимостью!
— Он не «этот человек»! — вспылила Лиза. — Он Максим! Мой мужчина! Тот, кого вы убили для меня несколько лет назад!
Артем сделал шаг вперед.
— Лиза, одумайся. Посмотри на себя! Ты жила в грязи, с каким-то... бос…ком! Твои родители с ума сходят от горя!
— Молчи, Артем! — рывком обернулась к нему Лиза. — Ты был частью этой лжи! Ты знал!
Максим до этого молчал, но теперь его тихий, ровный голос прозвучал громче любого крика.
— Вам нужно уехать. Лиза не вернется с вами.
Виктор Ильич повернулся к нему, и его лицо исказила презрительная усмешка.
— Ах вот как? И что ты ей можешь предложить, а? Старую лодку? Мастерскую, которая вот-вот развалится? Ах, да! Ты же уже подарил ей однажды эту мастерскую! Вернее, ржавый ключ от нее. — Он достал из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги. — У меня здесь, молодой человек, кое-какие документы на твой «бизнес». Аренда этой земли, например, нарушает кучу норм. Один мой звонок — и от твоей мастерской мокрого места не останется. Понял? Ты останешься ни с чем.
Лиза смотрела на отца с ужасом.
— Папа! Это же шантаж!
— Это забота о тебе, дурочка! — крикнула Татьяна. — Он тебя погубит! Он манипулятор! Он втерся к тебе в доверие, когда ты была беспомощной…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
Победители конкурса.
«Секретики» канала.
Самые лучшие и обсуждаемые рассказы.