— Мам, я не могу там спать. Он гудит, — Маша стояла посреди коридора, растрёпанная, в своей розовой пижаме. Она смотрела на Ларису уставшими, покрасневшими глазами ребёнка, которого лишили сна.
Лариса только что вошла в квартиру и сразу поняла, о чём говорит дочь. Воздух в прихожей был густой и тяжелый, как в парилке перед тем, как поддать пару. Футболка мгновенно прилипла к спине. А главное — гул. Не громкий, но монотонный, настырный, заполняющий собой всё пространство. Он проникал в уши, в кости, в зубы. Он был везде.
— Какой «он», солнышко? Что гудит? — Лариса присела на корточки, заглядывая дочери в лицо, и одновременно попыталась уловить источник звука. Шум шёл со стороны детской.
Из кухни вышел Антон. Он был в одних шортах, его торс блестел от пота. В руке он держал стакан с водой.
— А, это я Машке обогреватель поставил. Нового поколения, мощный, — он махнул рукой в сторону комнаты дочери. — Скоро похолодает, а отопление включат, как обычно, к декабрю. Решил заранее позаботиться.
Лариса выпрямилась и посмотрела на мужа. Забота — это хорошо. Но сейчас был сентябрь, на улице стояла несусветная жара, а их квартира превратилась в филиал финской сауны. И обогреватели так не гудят. Шум был не шипящим или щёлкающим, как от масляного радиатора. Этот звук был электронным, машинным, будто в детской комнате на холостом ходу работал двигатель грузовика.
— Антон, ты с ума сошёл? Какой обогреватель? У нас окна нараспашку, а дышать нечем! И что это за гул? Выключай немедленно!
Она шагнула к детской, но Антон сделал шаг ей навстречу, ловко перекрывая проход в дверном проёме. Его расслабленность мгновенно испарилась.
— Ларис, не трогай. Я его только настроил. Это сложная техника, не для женских рук, — он попытался улыбнуться, но вышло натянуто. — Он инфракрасный, умный. Пусть поработает, откалибруется. Маша, иди к нам в спальню пока, мультики посмотри.
Маша, услышав разрешение, шмыгнула мимо них в большую комнату, радуясь любой возможности не находиться в своей собственной. Лариса осталась стоять напротив мужа, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Его спокойствие было фальшивым, а объяснения — нелепыми.
— Откалибруется? Антон, это что, космический корабль? Это комната ребёнка, а не испытательный полигон! Там находиться невозможно, как она должна спать под этот вой? И откуда такая жара? Он что, чугунные болванки плавит?
— Ну, он мощный, я же говорю. Зато зимой будет Ташкент, — он отпил воды из стакана, не сводя с неё глаз. Во взгляде читалось упрямство и что-то ещё. Что-то похожее на страх. Он боялся, что она войдёт в комнату. — Работа на заводе — для дураков, Лар. Пора думать о будущем, об инвестициях. Это… это часть большого плана.
Он нёс какую-то чушь про инвестиции и планы, но смотрел при этом не на неё, а куда-то мимо, на дверь детской, будто охранял вход в сокровищницу. Лариса устала. Она устала после двенадцатичасовой смены в магазине, устала от этой жары, от этого гула, и больше всего она устала от его вечных прожектов, которые никогда ничем хорошим не заканчивались. Спорить сейчас не было сил.
Она молча обошла его и пошла в ванную, под прохладный душ. Но даже сквозь шум воды она слышала его. Этот мерный, сводящий с ума гул. Позже, когда они легли спать втроём на их большом диване, потому что в детской всё ещё «калибровался» этот адский агрегат, она долго не могла уснуть. Она лежала и чувствовала спиной слабую, но постоянную вибрацию, идущую от стены, за которой была комната Маши. И с каждой минутой в ней росла холодная, твёрдая уверенность, что это никакой не обогреватель. Это что-то совсем другое. Что-то, о чём она очень скоро пожалеет, что узнала.
— Что это?
Лариса держала в руке сложенный вдвое лист бумаги. Она не кричала. Она просто стояла посреди кухни и смотрела на Антона, который, как ни в чём не бывало, намазывал масло на хлеб. Бумага в её пальцах была тёплой и влажной, как и всё в этой квартире. За две недели они привыкли жить в вечной духоте, передвигаясь по квартире короткими перебежками, как по пустыне от одного оазиса к другому. Оазисами были ванная и открытый настежь балкон.
— Это счёт. За свет, — он не повернулся, продолжая своё занятие с нарочитым спокойствием.
— Я вижу, что это счёт. Я не вижу здесь цифру, которую мы обычно платим. Я вижу здесь твою зарплату за месяц на заводе. Ту самую работу «для дураков». Откуда, Антон? Откуда взялись двадцать тысяч?
Он медленно повернулся. На его лице была та самая снисходительная улыбка, которую она ненавидела больше всего на свете. Улыбка гения, которого не понимают недалёкие обыватели.
— Ларис, чтобы делать деньги, нужно сначала вложить деньги. Это азы. Считай это инвестицией в наше светлое будущее. Скоро эти цифры покажутся тебе копейками.
Он говорил о будущем, а она смотрела на его блестящий от пота лоб, на крошки хлеба в его бороде, и понимала, что будущего нет. Есть только этот липкий, горячий, гудящий сегодняшний день. Её терпение, истончившееся за две недели бессонных ночей, лопнуло. Оно не порвалось с криком, оно треснуло, как пересохшая земля.
Она молча развернулась и пошла к детской. Он тут же бросил свой бутерброд и кинулся за ней, пытаясь снова загородить дверь.
— Стой! Я же просил не трогать! Там всё настроено, ты собьёшь параметры!
Но в этот раз она не остановилась. Она не стала с ним препираться. Она просто упёрлась рукой ему в грудь и с силой, на которую сама от себя не ожидала, толкнула его в сторону. Он отлетел к противоположной стене, удивлённый не столько силой толчка, сколько её внезапной решимостью. Лариса распахнула дверь и шагнула внутрь.
Её ударило в лицо стеной раскалённого воздуха. Гул, который снаружи казался монотонным, здесь, в маленькой комнате, превратился в оглушающую какофонию. Это был не один звук, а сотня. Рёв десятков маленьких вентиляторов, работающих на пределе возможностей, сливался в единый вой реактивной турбины. Вдоль стены, там, где раньше стоял Машин письменный стол и стеллаж с книгами, вырос уродливый металлический каркас. Он был увешан, как новогодняя ёлка, десятком одинаковых чёрных прямоугольников, из которых во все стороны торчали толстые чёрные и жёлтые провода. Сотни маленьких синих и зелёных огоньков лихорадочно мигали в полумраке, создавая ощущение пульта управления какого-то чудовищного механизма. В углу, на месте, где сидел любимый плюшевый медведь дочери, теперь стоял гудящий ящик блока питания, от которого паутина проводов расползалась по всей конструкции.
Она стояла и смотрела на это чудовище, пожирающее электричество и выплёвывающее жар. А потом её взгляд упал на полку над бывшей кроватью. На то место, где стояла их общая копилка — большая керамическая свинья, куда они почти год скидывали деньги Маше на брекеты. Копилка исчезла. И в этот момент всё встало на свои места. Деньги. Духота. Гул. Его ложь про обогреватель. Его идиотские речи про инвестиции. Всё сошлось в одной точке, в одной обжигающей мысли.
Она медленно повернулась к Антону, который замер в дверях с виноватым и одновременно упрямым выражением лица. Её голос был абсолютно ровным, но от этого ещё более страшным.
— Ты превратил детскую комнату в серверную и поставил туда майнинг-ферму, которая гудит как самолёт и греется как печка! Ты потратил все деньги, отложенные на брекеты дочери, на видеокарты! А теперь у нас счёт за электричество двадцать тысяч! Вырубай эту шарманку и продавай всё, чтобы вернуть деньги сегодня же, иначе я вылью на твои видеокарты ведро воды!
— Ведро воды? Лариса, ты серьёзно? Не смеши меня. Ты хоть понимаешь, что это такое?
Антон сделал шаг вперёд, выйдя из ступора. На его лице снова появилось то самое выражение превосходства, которое заставляло её желудок сжиматься в тугой, холодный узел. Он смотрел на неё как на несмышлёного ребёнка, который грозится сломать сложную и дорогую игрушку.
— Это не просто железяки, это вложение. Это наш шанс выбраться с этого завода и из этой жалкой двушки! Я почти отбил то, что вложил, ещё пара недель, может, месяц, и пойдёт чистая прибыль! Ты хочешь всё это уничтожить из-за какого-то счёта? Ты вообще думать умеешь?
Он говорил, и каждое его слово было пропитано снисходительной жалостью. Он не видел в ней разъярённую женщину, у которой украли деньги и покой. Он видел помеху. Глупую, иррациональную помеху на пути к его великой цели. И эта его слепота, это его тотальное непонимание того, что он натворил, стало для Ларисы последней чертой. Она поняла, что говорить бесполезно. Объяснять что-то этому человеку — всё равно что пытаться убедить гудящий вентилятор замолчать.
Она ничего не ответила. Она просто молча развернулась, прошла мимо него, оставив его одного в гудящей и пышущей жаром комнате, и ушла на кухню. Антон, похоже, решил, что раунд остался за ним. Он победно усмехнулся ей в спину, уверенный, что её угроза была пустым звуком, женской истерикой. Он даже не пошёл за ней, а вместо этого наклонился к своей ревущей конструкции, чтобы проверить, всё ли в порядке.
Но Лариса шла на кухню не за ведром воды. Угроза была импульсивной, первой пришедшей в голову. Но теперь, в холодной ярости, она знала, что делать. Вода — это слишком грязно, слишком хаотично. Её месть будет точной. Хирургической. Она выдвинула ящик стола, где хранилась всякая хозяйственная утварь, и её пальцы наткнулись на холодный металл. Это были старые, тяжёлые кухонные ножницы для разделки птицы. С толстыми лезвиями и мощными ручками, способные перекусывать кости и сухожилия. Она взвесила их в руке. Идеально.
Когда она вернулась, Антон всё ещё возился со своей фермой, что-то бормоча под нос. Он увидел её с ножницами в руке, и на секунду в его глазах мелькнуло недоумение, но не страх. Он, вероятно, подумал, что она принесла их, чтобы напугать его ещё больше.
— Ну что ещё за цирк, Лариса? Решила меня ножницами попугать? Убери их и давай поговорим как взрослые люди.
Она не ответила. Она подошла к уродливому металлическому стеллажу. Рёв сотен вентиляторов бил по ушам. Раскалённый воздух обжигал лицо. Она выбрала самый толстый пучок проводов, идущий от гудящего блока питания к первой видеокарте. Она развела лезвия ножниц и поднесла их к кабелям. Только в этот момент Антон понял, что это не цирк.
— Ты что делаешь?! Стой! — он рванулся к ней, но было поздно.
Раздался сухой, громкий щелчок. Ножницы с трудом, но поддались, перекусив плотную резиновую оплётку и медные жилы внутри. Часть вентиляторов на конструкции мгновенно замолчала, и общий гул немного ослаб. Одна из гирлянд мигающих огоньков погасла.
Антон замер, глядя на перерезанный кабель, как на отрубленную конечность. А Лариса уже перешла к следующему. Щёлк. Ещё одна секция затихла.
— Лариса, нет! Не надо! — он в отчаянии бросился к ней, попытался выхватить ножницы, схватил её за руку.
Она с силой дёрнула рукой, высвобождаясь. Её взгляд был мёртвым. Она смотрела не на него, а на свою цель — на провода. Словно хирург, удаляющий раковую опухоль, она действовала методично и безэмоционально. Щёлк. Щёлк. Щёлк. С каждым срезанным кабелем оглушающий рёв в комнате стихал, превращаясь в слабое гудение, а затем и вовсе замолк. Погасли последние огоньки. Внезапно наступившая тишина была оглушительнее любого шума. Остался только запах горячего пластика и озона.
Антон стоял на коленях перед своим мёртвым детищем, беспомощно глядя на изуродованные останки. В его глазах стоял ужас. Лариса посмотрела на него сверху вниз, затем на зажатые в своей руке короткие, разноцветные обрезки кабелей. Она разжала ладонь и с презрением швырнула их ему в лицо. Они безжизненно осыпались на его футболку и на пол.
— Вот тебе твой биткоин. Держи.
Тишина давила на уши. После оглушающего рёва фермы она казалась неестественной, вязкой, как горячий сироп. В воздухе, густом от жара, всё ещё висел запах расплавленного пластика и озона, запах катастрофы. Антон стоял на коленях посреди комнаты, глядя на изуродованную, замолчавшую конструкцию. Его пальцы дрожали, когда он коснулся одного из перекушенных кабелей, торчащего из видеокарты, словно перерезанной артерии. Он смотрел на это, но не видел. Он видел месяцы, проведённые на форумах, ночи, потраченные на сборку и настройку, видел графики роста криптовалют, своё будущее, которое только что было казнено кухонными ножницами.
Лариса стояла и смотрела на него. Её ярость, белая и раскалённая, прошла, оставив после себя только холодный, твёрдый пепел. Внутри неё больше ничего не кипело. Там было тихо и пусто, как в этой комнате. Она не собиралась ждать, пока он оплачет своё железо. Она молча прошла мимо него. Он даже не поднял головы, думая, что она просто уходит. Но она остановилась, наклонилась и взяла в руки первую видеокарту. Тяжёлый, ещё тёплый брусок металла и текстолита. Она с трудом удержала его в одной руке.
Не говоря ни слова, она пошла к входной двери. Открыла её. И с сухим, безразличным стуком положила видеокарту на грязный бетонный пол лестничной клетки. Затем вернулась.
Антон наконец оторвал взгляд от останков своей мечты и увидел, как она идёт за следующей частью.
— Ты что творишь? — его голос был хриплым, полным недоумения. Он всё ещё не верил в происходящее.
Лариса проигнорировала его. Она взяла вторую видеокарту. Снова прошла мимо него и так же буднично положила её рядом с первой. Она не швыряла, не била. Она просто выносила мусор. Антон вскочил на ноги.
— Лариса, прекрати! Это же деньги! Тысячи! Мы можем это продать, вернуть всё!
Она вернулась снова. На этот раз её целью стал тяжёлый, гудевший когда-то блок питания. Она с усилием, кряхтя, оторвала его от пола вместе с путаницей проводов. Антон бросился к ней, схватил за предплечье.
— Стой, я сказал!
Она остановилась. Медленно, очень медленно она повернула голову. Она посмотрела на его пальцы, сжимавшие её руку, потом перевела взгляд на его лицо. В её глазах не было ничего: ни гнева, ни обиды, ни страха. Только пустота, холодная, как вымерзшая степь. Он разжал руку сам, будто обжёгся.
Молча, она потащила блок питания к выходу. Грохот, с которым он упал на лестничной клетке, эхом разнёсся по подъезду. Затем наступила очередь металлического каркаса, который пришлось разбирать на части. Час назад эта конструкция была для Антона алтарём нового мира, теперь она превращалась в груду бесполезного хлама на общей лестнице. Он метался по квартире, пытаясь что-то сказать, остановить её, но натыкался на стену её молчания. Она двигалась как автомат, как робот-уборщик, выполняющий свою программу.
Когда последняя деталь — материнская плата с торчащим процессором — легла на вершину этой кучи, детская комната опустела. Остался только стол, кровать и запах гари. Антон стоял на пороге квартиры, глядя то на пустую комнату, то на груду своего богатства на лестничной клетке. Он был изгнан не криком, не ультиматумом. Его просто вынесли из дома по частям, вместе с его вещами.
Лариса встала в дверном проёме, глядя на него. Она ничего не сказала. Ей не нужно было. Он посмотрел на неё в последний раз, ища в её лице хоть что-то — сожаление, злость, хоть какую-то эмоцию. Но не нашёл. Она просто смотрела сквозь него. Затем она потянула дверь на себя. Дверь закрылась, отрезав его от квартиры. Раздался сухой щелчок замка. И ещё один, контрольный. Антон остался один на лестничной клетке, посреди остывающих обломков своего светлого будущего…