Федор изучал ситуацию с закрытыми детскими садами.
«Раньше мы ходили в «Самоцветы». Огромные кабинеты, ну и что, если детей там немного?! Зато с каждым можно позаниматься! Зачем это уплотнение? Роддом закрыли, ладно, у меня муж, машина под рукой, но теперь детские сады?» - возмущалась в комментариях другая женщина. Профиль без фотокарточки. Может, тоже, как и водила, провоцирует?» - подумал Федор.
Липкая, подлая, своя же интонация не понравилась Кирсанову, захотелось выдохнуть ее, прополоскать внутренности.
-- Я открою окно?
-- Конечно. Там кнопка, - владелец черной Тойоты заезрал. -- Я же тут сам сбил медведя. Жена в шоке. Машина - тоже, - засмеялся. Федор изобразил улыбку. -- Животина эта - о!, - таксист свободными руками изобразил огромный прозрачный шар. -- Мишаня выполз на трассу, думал проскочит. Тут у меня, е-мае, вся жизнь пронеслась. Мужик притопил педаль газа, будто на скорости через неприятное воспоминание удобнее проскочить. -- Если в сторону - пропасть. А за встречкой кустарник и крутой подъем - не вариант. Как смог притормозил…, - металлические сочленения автомобиля недовольно просморкались, за лобовухой вырастал подъем.
-- А дальше?
-- В больничку. Машина - все. Два перелома, сотрясение. Медведь - насмерть. Там такой удар...
«Произошедшее в Могутовке - это просто издевательство! Закрыть сразу НЕСКОЛЬКО детских садика! Это как? Дети не успели отпраздновать 8 марта! Их лишили праздника и практически второго дома», - возмущались в другом сообществе.
Недавно в городе действительно закрыли единственный роддом. Теперь взялись за сады. С одной стороны, возмущаться бесполезно. С другой, - не слишком ли опрометчиво? Все ли рассчитали работники местной администрации. Почему сразу несколько садов, а не самый сложный с точки зрения финансового обременения?
Зойка работала воспитателем. Сразу же после сокращения у молодой женщины случился инфаркт. Муж есть, но он то приходит, то уходит. Пьет. Ну и остальное… Ребенок растет. Как она с ним связалась? Григорий Оскалов. Неужели всегдашняя чуткость не сработала у Зойки.
На лестничной площадке, у них был долгий разговор. Вечерний сумрак наползал, уличное освещение еще не включили. Полумрак подъезда креп с каждой минутой. Одинокая лампочка, пискливо гудевшая над щитком, подмигивала Федору, мол, ничего, я все вижу, ты не виноват.
«Ты пойми, я люблю его. Просто я ничего не могу с собой поделать! Ты - чудесный, ты целый мир для меня, хоть и одеваешься, как урод, но Гриша - это навсегда!». Стены подъезда, измазанные зеленой красной в тот вечер покрылись плесенью, было трудно дышать. Зойка схватила цветы. Подоконник облысел, потускнел, изморщинился. В проступивших трещинах деревянной доски, на которой он столько раз сиживал в ожидании подруги, кое-где зацвели вдавленные окурки.
Девушка-мечта не прижала букет к склоненной голове, как делала всегда, молча повернулась к лестнице, стала отдаляться.
Трубы комбината выросли внезапно. Обгоревшие сопки, неживая вода кислотного цвета - трудно было переспорить видимые последствия экологической беды. Хотя город построили с учетом розы ветров. С экологией там все норм. Даже сосны растут. Огромные исполины. Федор каждый раз приводил эти аргументы в защиту родного города. И каждый раз терпел фиаско.
2
Машина волочилась по дороге с раскатистым грохотом. Под капотом будто созрел нарыв. Машину чуть вело, но таксист выправлял, не давал колесам вынырнуть за сплошную. Справа, в десятках километрах, от трассы, ведущей Кирсанова в родной городок, просматривались могучие Хибины. Интрузивный массив, возникший около 400 миллионов лет назад, походил на огромный, поваленный набок, мешок. Могучие отроги, присосавшиеся к периферии горной цепи, цвели сизыми пятнами. Вечные снеговые проплешины стелились у самых вершин. Кирсанову показалось, что их льдистый нарост - это срезанный острыми каменными резцами, небесный воротник, клочья которого распластались возле хребта.
Через час он будет дома. Навестит родителей, встретится с Мишей, наверное будет коньяк, встреча с еще одним другом детства - уважаемым священником. Там, как обычно, будет вино, подаренное каким-нибудь добрым человеком, и вот, дождавшееся, доспевшее…
Автомобиль чуть подбросило. Кирсанов посмотрел на водителя. Тот, напряженный, озадаченный, нехотя, вымолвил: «Скользко, е-мае!»
Кирсанов снова метнул глазами на уплывающий в вечность Хибинский массив. Там дремлет в плутоническом эоне эндоконтактный нефелиновый сиенит. И трудовик, потревоженный детским криком, закрывает справочник, бросается к окну, распознает копошащееся у турникетов бедствие, бросается к лестнице. Летит по маршам вниз, с грохотом выбивая носком древнего ботинка ведро с отравленной водой. Техничка прижалась к стене. Швабра чуть не выпала из руки.
До школьного звонка минут тридцать. Можно разбежаться, затеряться, не становиться свидетелем драки. По сути, это было избиение одного подростка другим. Геннадий Громов поколотил Тимофея Фролова. Так могла бы озаглавить это происшествие учительница Татьяна Васильевна. Федор Кирсанов хорошо ладил с обоими одноклассниками, но не примыкал ни к одному из хулиганов. Те враждовали, обменивались колкостями, но чтобы так, при толпе...
Кирсанов представил, как Татьяна Васильевна выводит мелком по зеленой гладкой поверхности аккуратные литеры, лишенные, впрочем, каноничной, каллиграфической поступи. В прописях буквы округлые, отожранные. У классного руководителя слова, особенно к концу, заваливались. Известняковый белесый след под нажимом пухлой руки то проявлялся, то затухал. То ли рельеф доски истаскался, то ли мел подвел, то ли, упаси Боже, рука педагога теряла силу.
13 сентября. И чуть ниже. «Дивен Кольский край».
Кирсанов стоял вдалеке, поскольку привык держаться от школьных потасовок подальше. Справедливости в них не было. Смысла, тем более. Все произошло наспех, криво, неразборчиво. Место сражения огородили цветные спины, выкрикивающие счет. Нечто подобное, но сильно позже, Кирсанов слышал на свадьбах. Только в недавнем прошлом люди целовались, а в далеком, под железными остовами турников, - один подросток калечил другого.
Один-два-три-девять. Раскрасневшаяся невеста грохается на более красиво, чем у гостей торжества, оформленный стул, а жених стоит, благодарно принимая одобрительные «Оооо-ааааа-до ста надо было…».
Один-два-три, - голосили ребята. Каждое новое числительное сопровождалось хлестким ударом по лицу поверженного. Геннадий колотил так яростно, что у неприятеля тряслись ноги. Это страшное и ненужное и запомнил Кирсанов. Кроссовки, бьющиеся в судорогах при очередном сочном попадании.
Толпу разбросал трудовик. Владимир Андреевич вломился в податливый частокол, оттащил Генку, склонился над обессилевшим телом. Рядом, на гравийной обочине валялся рюкзак.
Тимофей смог подняться. Он, потерянный, с разбитым до неузнаваемости лицом, потащился ко входу, за которым начинался школьный подвал. Трудовик, понурый и мрачный, шел рядом. «Брысый ушатал Тиму», - наперебой шипели пацаны возле ворот.
После краткой беседы в кабинете директора подросток вышел, понурый, еще более разбитый и потерянный. Вернулся к окну, где до этого стоял минут сорок.
Директриса, бросив, зажигалку на стол, выпустила густое облачко в сторону двери, за которой пропал Тима. «Все мать свою ждет. Год прошел, как она погибла, а он все теленок теленком. И жаль парня, способный, но и раскис до нелепости».
Пришел отчим, отвесил затрещину. Тима не захотел уходить с отчимом. "Элемент! Паршивец!" - рычал отчим. «Алкаш, завали рот!». Они ругались в длинной кишке коридора. Отчим ушел. Пожелтевшие листья за окном безмолвно отваливались. Тимофей всматривался в безлюдный палисадник. Декорации сменялись, но ощущение пустоты крепло и ширилось».
«Тут сейчас место будет. Хочешь, я остановлю, сфотографируешь…», - предложил водила. Кирсанов отказался. Хотелось поскорее оказаться в родной квартирке, где не был месяцев десять. За пассажирским стеклом мелькали вразброс поставленные деревья, робкие и тонкие. Вдали, на крутом, сложенном из грубоватых плит, откосе, нависшим над чернеющим водоемом, просматривался березняк. Золотистое свечение развесистых гирлянд успокаивало. Скоро наползут сумерки, и вода в озерах будет так же беспокойно шуметь.
Тима повесился через неделю после драки. Приходил участковый. Закипели слухи о доведении парня до самоубийства. Родители Генки Громова быстро перебрались в другой город, поблизости. За сыном тяжелой тенью волочился несмываемый шлейф. Сына пристроили в новую школу.
На выпускном Тимину благодарственную грамоту «За первое место в областном шахматном турнире» забирал отчим. Его шаркающая походка погрузила весь актовый зал в состояние странной неловкости. Из-под раздербаненного верха рубахи выступала красная кожа. Будто он после бани пришел на мероприятие. Схватил гибкий лист, не посмотрев на директора, попросил у ведущего слово. Тот подрастерялся, но машинально протянул микрофон. Отчим Тимофея вцепился в пластиковый обрубок. «Я это...кредит взял, чтобы похоронить Тимку. Не-не, денег не прошу. Сам отдам. Таксую после работы. Механика... Гхм-хм... Просто откуда такая эта… жестокость? Равнодушие… Всех обнял». Отчим поплелся к выходу. Кто-то захлопал в ладоши, но тут же осекся. В актовом зале на короткое время воцарилась тишина. Директриса недовольно и грозно шептала в сторону завуча.
Кирсанов стоял в третьем ряду. Зойка тут же. Сцепились ладонями. Уходящая фигурка протиснулась сквозь ошпаренную толпу гостей.
«А мы продолжаем наш праздник», - голос ведущего обретал бодрую подвижность.
Свежая разметка дороги, новые дорожные знаки, сбрасывающий отшумевший цвет лес - все это бодрило. Жизнь катится вперед. Трудовик, говорят, недавно умер. Хороший был мужик, угловатый в манерах, но ему положено.
«Я машину взял три года назад. Третий владелец. Колодки заменил, а так служит верно», - водитель попытался нарушить тишину, вклиниться в застоявшийся гул салона. «Е-мае», - добавил про себя Кирсанов. «Е-мае», - подтвердил таксист.
Тормоза неприятно засвистели, пронеслось металлическое ограждение: черно-белое, серое, седое. «Дорога из Версаля в Лувесьен» кисти Писсарро. Кирсанов знал эту картину, жил в США недолгое время. Раз семь посещал Художественный музей в Балтиморе. И снова такая встреча, только сырость в легких мешает сосредоточиться, а так - ничего. Снова провал в прошлое…
3
Расставание с Зоей он переживал тяжело. Липкая муть варилась в области груди, присосалась намертво. Будила по ночам, мешала готовиться к сессии. В Питере Федор пробовал изжить любовный морок: стал ходить в ночные клубы, активно знакомился, но все - мимо. Пробовал подкатывать к приглянувшимся дамам на Невском, терся в очередях возле культового магазина на площади Восстания. Пробовал спастись в Эрмитаже и Русском музее. Часами задерживался перед работами великих мастеров в тщетных попытках отодрать саднящее, мешающее вздохнуть полной грудью. Все ныло, горело, картины отказывались разговаривать.
И всегда рядом была Зойка. Телом бывшая девушка осталась на севере, но ее незримое, мозолистое присутствие мучило и терзало.
Из районной газеты, где Кирсанов подрабатывал младшим корреспондентом, однажды чуть не выперли. Слишком безучастным увальнем присутствовал на планерках. Редактор взбесился: то ли решил продемонстрировать тяжелую руководящую длань, которая если что, способна указать на дверь редакции, то ли просто оказался не в настроении. Кирсанов сидел в уголке продолговатой переговорной и два раза проигнорировал мягкий вопрос главреда. Его одернул редактор Влад Лысенко: легонько стукнул по коленке. Сустав будто вывернуло. «Почему так больно отозвалось колено на безобидное прикосновение Лысенко? Не коллега, а вражина! Какое право он имеет так взаимодействовать? Это неустанные отношения. Антонис Ван Дейк, как бы изобразил меня в таком положении?», - взмолился Кирсанов.
И тут же вернулся в реальность. Олег Львович холодно, повторил свой вопрос: «Вы где летаете, Федор? Когда сдадите материал?».
Все обошлось, места он не лишился, но томление давило, жгло.
Дышать стало трудно. Кирсанов попробовал закричать, выбраться их дымки тяжелых, как сейчас можно говорить, токсичных отношений.
Чуть позже, от общих знакомых, почти случайно узнал, что Зойка вот-вот выходит замуж (так споро занялся их с новоиспеченным Гришей роман).
Жизнь продолжалась. Кирсанов встретил новую любовь. На этот раз - дочку профессора - Тоньку.
Так не хотелось вспоминать их знакомство, первые яркие штрихи несущейся сразу во все стороны, все перемалывающей адреналиновой воронки. Его засосало со второй встречи. Они целовались у парадной. Массивный дом, июньский вечер, деликатная тишь двора. Они расстанутся через несколько лет. Тонька сидела на тяжелых наркотиках. Погибла в автокатастрофе. Но это все после, после… На похороны он так и не вырвался.
Несколько раз он пытался представить себя в искореженной Ауди. Хотел помочь, отвести от беды. Но всякий раз он обнаруживал себя на пассажирском троне. Спинка сломана. Искал глазами водительское кресло. Оно было пустым. Тело безымянного штурмана вывалилось из лобового стекла, пробило ее. Осколки частью брызнули в лицо Кирсанова. Руки и ноги не слушались. Он с детства боялся крови, боялся увидеть ее сейчас, но вроде бы пронесло.
Его снова заволокло в прошлое.
Дорога. Сельская, вертлявая, разбитая.
Несколько пропущенных от Тоньки. Кирсанов бросил телефон в раззявленном кармане с оттопыренным, измятым козырьком. Куртку любила носить бабушка. С зеленцой, мешковатая, не созданная для людей. Подъехала белая Газель. Два грузных мужичка молчаливо зашли с носилками в дом. Окна его, как расширенные зрачки, заправленные чернилами, испуганно смотрели во все стороны: в серое небо, залитый обложными дождями дорогу, фонарный столб. Тело выносили медленно, чинно. Опыт.
Газель тронулась, Кирсанов с Костей - следом. На развилке, поросшей молодым осинником и невнятным подростом, остановились. Бабушку отвозили в морг, им оказалось не по пути. Федор попросил сделать паузу. Забрался в кузов, поправил фрагменты одежды, торчащие с носилок. Спрыгнул на холодный, в крошащимися заплатами, асфальт, два раза ударил ладонью по металлической коже грузовичка: ба, мы тут пока останемся. Машина заурчала, Кирсанов с Костяном застыли на трассе, красные точки труповозки размывисто тонули, таяли в сиреневых сумерках,.
Костик с Кирсановым отлили, приподняв с земли паровые лохмотья, расслоившиеся тут же. Траур висел в воздухе, Тонька звонила несколько раз. Уже в дороге Кирсанов прочитал смс: «Я в Питере, весь апрель. Чистая уже месяц. Ты приедешь?». Они давно не связывались. Его бывшая как чувствовала что-то.
«Этот крест берут чаще остальных. Прочный. Года на три хватит», - Семен Игоревич провел краткую экскурсию по тесным комнаткам ритуальной конторы. Кирсанов выбрал черный гроб, подушку. Определились с табличкой, надписью. Семен вывел красной вязью даты рождения и смерти.
«Я сдохну скоро, ты знаешь? Трясет до дрожи. К доктору ходила. Ты знаешь, я решила приготовить кролика. Ты вообще меня слушаешь?», - Тоня говорила быстро, сбивчиво. Ее мать просила, почти уговаривала Кирсанова: «Не спорь с ней, если звонит, бери трубку, если не слишком занят. В тебе она видит Тоняша видит опору. Федь, пожалуйста, не избегай общения, если она захочет позвонить, хорошо?».
Кирсанов уважал Тонькиных родителей. Профессорская семья. По возможности не перебивал их дочь. «Ей выговориться надо. Если звонит, постарайся поддержать разговор», - наставительно вспоминался скорбный, чуждый голос несостоявшейся тещи. Тонька перебила голос матери: «Кролик, прикинь!? Ты когда-нибудь ел кролика? Мы только курицу готовили. И гуся, помнишь?» - спросила.
Пауза, разбиваемая наездами на колдобины. На каждом ухабе машина ухала с металлической хрипотцой. Внезапный такой скрежет терзал Костяна, больно отражался на его лице. «Блин», - при очередном попадании в рытвину, рычал он. "Без рессор останемся, Федь», - сообщал. Тонька притихла.
Кирсанов решил поддержать беседу. Стал рассказывать: «Зая, я тут гроб купил. Черный. Бабушка умерла», - выпалил почти с улыбкой. Короткие гудки. Последние два слова Тонька не расслышала. Она часто говорила, что с Кирсановым невозможно, что-то выкрикивала про недостаток серьезности. Куда уж серьезнее... Он спрятал телефон в задубевшую куртку. В кармане завибрировало. Сообщение от Тоньки: «Гандонище!!!!».
Дальше Кирсанов оказался на крылечке детского сада. Проник внутрь. Второй этаж. Огромные окна. У одного из них он ждал маму. А она все не шла.
Занавески содраны, игрушки свалены в беспорядочную кучу. Зои здесь нет. Был приказ. Детский сад «Самоцветы» велено закрыть. Документ обговорили, утвердили, всех жителей поставили перед фактом. Маленький Федя помнил это помещение. На их последнем выступлении плакали две женщины: Наталья Владимировна и Валентина Арсентьевна. Воспитательницы. Одна посуровее, другая - помягче. Кирсанов хотел восстановить в памяти тот последний утренник, но вместо складной картины - россыпь цветных осколков. В детстве он любил всматриваться в жерло калейдоскопа. Цветные пятна перекатывались разнобоисто, но узор, пусть и колеблемый нежным вращением, складывался.
Из чего же, из чего же, из чего же
Сделаны наши девчонки?
Из цветочков и звоночков,
Из тетрадок и переглядок
Сделаны наши девчонки!
Зоя проснулась, звонила мама Кирсанова. Больничный сон как рукой сняло. «Федя погиб. Ехал с аэропорта и разбился… На такси», — Антонина Ильинична ревела. Зоя вмиг размокшими глазами смотрела в потолок. «Федька, ну ты и дурак…», - выговорила шепотом.
Медсестра сурово шикнула. Рядом набирались сил тяжелые пациенты. Операция. Отставить разговоры.
В овраге, не доезжая нескольких километров до развилки, уводящей в пункт назначения, шумели тяжелые голоса. Мужики скребли сырыми подошвами по скользким камням. «Этот вылетел аж на десять метров. Лобовуху прошиб. А молодой в машине остался. Ни царапины».
Дождь усилился. С треском работали рации. У пролома, куда уволокло легковушку, стоял автомобиль с мигалками. Машины сбавляли ход. В расцветающей тревоге проплывали лица.
2024-25 гг.
Никита Филатов