Я хорошо помню тот вечер в конце 1981 года. Мороз тогда стоял под 40, небо светилось бледным снеговым заревом, и казалось, что ночь опустится ещё до ужина.
Меня вызвали в кабинет на втором этаже, в тот самый, куда обычно заходит только командир части и замполит. На двери не было таблички, да и не требовалась она. Тонкая папка лежала в центре стола. Без штампа «Совершенно секретно», только короткая пометка «Особый порядок». Внутри несколько строк о том, что геологическая партия наткнулась в горах на неизвестный объект, предположительно, остатки воздушного судна.
Формулировки были размыты, осторожны, будто составлены человеком, который сам не до конца понимает, что описывает. Ни слова про происхождение, ни слова про конструкцию, но чувствовалось: дело совсем не рядовое. Когда я, старший лейтенант Лаптев, инженер-радиотехник, пытался осмыслить прочитанное, командир сказал тихо, почти без интонации:
— Суть задачи получишь по пути. Приказ простой — уничтожить объект полностью. До последнего фрагмента.
И только уже в вертолёте, когда машина рвалась через порывистый ветер, наш командир позволил себе добавить одно уточнение:
— По данным людей наверху, найденные обломки не соответствуют никакой технике, существующей сегодня. Более того, по конструктивным признакам они принадлежат машине, которая ещё даже не разработана.
Тогда я впервые понял, что нас послали не проверить связь и не обследовать аварию. Нас направили в тайгу, чтобы стереть следы того, что могло изменить ход событий. Чтобы уничтожить обломки самолёта, который будто бы прилетел сюда из другого времени.
И мне, как ни странно, предстояло прикоснуться к тому, чего в нашей реальности быть не должно. И спрятать маленький осколок, который я храню уже много лет.
Меня зовут Виктор Павлович Лаптев. В те годы я служил старшим лейтенантом в одной из дальневосточных частей, которая существовала как бы между строк. На бумаге — ремонтная рота связи. В действительности — подразделение, которое привлекали, когда нужно было не задавать вопросов.
Тот вечер мне запомнился до деталей. В кабинете было холоднее, чем в коридоре. Будто отопление туда специально не провели. У окна стояли трое мужчин в гражданском. Аккуратные, серые, словно вырезанные из бумаги. Ни представления, ни рукопожатий. Один из них лишь проверил мою фамилию, сверил фотографию в личном деле, кивнул и сказал:
— Вы знакомы с районом Верховьев-Амута? Вам туда и отправляться.
Я открыл папку снова, будто надеясь увидеть больше информации. Но текст оставался тем же. Геологическая группа, работавшая в удаленном ущелье, обнаружила фрагменты неизвестного воздушного судна. Ни аварийного, ни сбитого. Просто лежащего среди камней, будто поставленного туда чьей-то рукой. Материал не поддается инструментам.
Радиосигналы ведут себя странно. Два геолога пожаловались на воспаление глаз и ощущение временных скачков. На этом описание заканчивалось.
Я поднял голову и спросил:
— Кто определил, что это именно воздушное судно?
Сухой мужчина в очках ответил без эмоций:
— Форма конструкции и некоторые внутренние элементы. Но главное — отсутствие швов, креплений и следов сборки. Такое впечатление, что корпус выращен, а не собран.
Он достал маленькую фотографию. Черно-белую, зернистую. На ней был выгнутый фрагмент, похожий на обвод фюзеляжа. Идеально ровная поверхность, по которой свет ложился так, будто отражался не от металла, а от чего-то живого.
Я спросил:
— Какова цель группы?
Ответ прозвучал без пауз:
— Полное уничтожение объекта до основания. Без попыток эвакуации или транспортировки.
— Почему уничтожение, а не изучение? — спросил я осторожно.
Мужчина тихо выдохнул, словно этот вопрос звучал уже десять раз:
— Потому что, товарищ Лаптев, некоторые конструкции не должны появляться раньше времени. Если появятся, нарушится ход последующих процессов. А мы не можем позволить себе последствия, которых никто не сможет просчитать.
Он закрыл папку и сказал:
— Ваше сомнение нам не мешает, но не должны мешать делу. Вы должны прибыть, оценить, возможно ли подорвать объект на месте и выполнить приказ. Всё.
Я хотел что-то уточнить, но понял, бесполезно. Приказ не обсуждался.
Так я впервые услышал намёк, что объект может быть не просто неизвестным, а несвоевременным. И именно поэтому опасным.
На рассвете нас собрали у вертолётной площадки. Мороз за ночь ударил ещё сильнее, и сапоги хрустели по насту так громко, будто мы шли по стеклу. Над площадкой висел Ми-8, уже прогретый, с лёгким сизым дымком выхлопа. Его гул заглушал мысли.
Группа оказалась небольшой: всего шестеро. Командир — подполковник Степан Григорьевич Седых — мужчина с каменным лицом, редко улыбающийся и ещё реже допускающий сомнения.
Я знал его года три. Если он брал ответственность, делал это до конца. Далее — капитан медицинской службы Олег Вильгельмович Ротенберг — худой, с небрежной рыжей щетиной. На вид ироничный, слегка циничный, но в полях это качество спасает больше, чем мешает.
Радист — сержант Илларион Литвин. Невысокий, южный, с тихой речью, будто каждое слово он выбирал заранее. Радиодело знал так, что любая аппаратура слушалась его лучше, чем инструкций.
Сапёр — старшина Тимур Салихов. Плотный, жилистый, спокойный. Он умел работать с любым зарядом, как с часами. Точно, холодно и без суеты.
Последним был гражданский — Леонид Аркадьевич Минаев. Очки, тонкая шапка, старое серое пальто, которое вообще не подходило для морозов. Но в глазах — тревога человека, который знает о задаче больше остальных.
Мы погрузились. Седых занял место у двери, я — ближе к иллюминатору. Когда винты набрали обороты, шум стал плотным, тяжёлым, будто нас накрыли колоколом.
Примерно через 20 минут полёта Седых жестом подозвал меня. Наклонился так, чтобы перекричать двигатель, и сказал:
— В папке тебе написали не всё. Этот объект не похож на то, что мы знаем. По версии сверху, он не из нашего времени. Не из нашей линии.
Он сказал это спокойно, будто говорил о плохой погоде. Я хотел переспросить, но он только рубанул рукой, показывая, что говорить больше нельзя. Внутри что-то похолодело. Но страха не было. Была только тяжёлая ясность. Раз мы летим туда, значит, другого выхода у командования не было.
Через стекло я видел бесконечную тайгу. Белые шапки на ёлках. Изломанные склоны хребтов. Туман в ложбинах. Сюда редко ступает человек. Если что-то упадёт или появится, найти это может только случайность.
Нам повезло или, наоборот, не повезло. Судить об этом предстояло позже. Вертолёт посадили не у объекта: слишком тяжёлый рельеф.
Пилот лишь сказал через плечо:
— Дальше пешком, по реке вниз.
И поднял машину обратно в воздух, словно поспешил уйти из этого района.
Тайга встретила нас тишиной. Настоящей. Седых дал команду провериться, раздать грузы и выдвигаться.
Шли цепочкой. Снег местами проваливался почти до колен. Мороз обжигал лицо, но под слоем утеплённого комбинезона пот выступал мгновенно. То ли от нагрузки, то ли от тревоги, которая росла по мере продвижения.
Через полчаса Литвин остановился. Его переносная станция, хотя была выключена, давала слабейшие вибрации, словно там включили моторчик. Он аккуратно снял перчатку, приложил пальцы к корпусу и сказал:
— Она реагирует на что-то впереди. Так бывает, когда поле нестабильное. Но, похоже, мы идём на источник.
Седых приказал идти медленнее.
На склонах начали встречаться странные бугры, словно почва поднималась пузырями. Такие образования бывают после подземных провалов. Но здесь рельеф был целым.
И запах. Сначала лёгкий, металлический. Потом отчётливый, как после грозы, но сильнее и суше.
Мы вышли к небольшому участку редкого леса. Деревья тут стояли ровными рядами, как посадками, хотя это глубокая тайга, где всё должно расти хаотично. И воздух ощутимо теплее.
Снег вокруг слегка подтаял, будто его грели из-под земли. Минаев остановился и долго смотрел на прибор. Потом сказал коротко:
— Геологи были правы, тут поле. Ваши автоматы и станция будут врать.
Я тогда впервые почувствовал, что мы входим не в аномальную зону, а в чужое пространство. Как в комнату, куда нас никто не звал. Склон впереди спускался резко. И там между тёмных камней что-то блеснуло.
Сначала я подумал — лёд, но когда мы подошли ближе, стало ясно. Блеск равномерный, металлический, неестественный. Мы переглянулись.
Никто не сказал ни слова. Мы нашли объект. Объект лежал в неглубокой ложбине, словно кто-то аккуратно положил его туда, а не бросил с высоты.
Это был фрагмент корпуса. Выгнутая деталь, напоминающая часть фюзеляжа. Только фюзеляжи не бывают цельными. Даже самые новые. Я присел и коснулся поверхности. Перчатка не скользнула.
Наоборот, ощущение было, что металл чуть притянул её. Поверхность тёплая. Не тепловатая, именно тёплая, как ладонь живого человека.
При минус сорок такого быть не может. Салихов провёл по краю ломиком. Край оказался идеально гладким, словно его обрезали светом.
Никаких следов резки, ни механических повреждений. Он хмыкнул:
— Даже танковые резаки такое не берут.
Мы обошли фрагмент. На внутренней стороне был блок панели. Тёмный, стеклянный на вид. Ни кнопок, ни шкал, ни тумблеров. Только тонкие каналы, уходящие глубже, как сосуды в организме. Минаев включил свой прибор.
Экран мигнул красным. Он тихо сказал:
— Панель не мёртвая. Там идут процессы. Очень слабые, но идут.
Седых нахмурился:
— Какие?
— Датчики фиксируют остаточный поток. Они пытались выключить систему, но не успели.
— Кто, они?
Минаев посмотрел на нас так, будто собирался сказать слишком много, но потом сдержался:
— Те, кто были в кабине. Мы найдём их чуть дальше по склону.
Эта фраза прозвучала так спокойно, будто речь шла о механиках, а не о людях из неизвестного времени. Когда мы отступили на несколько шагов, случилось первое. Панель внутри кабины издала звук. Тончайший, но отчётливый, будто по стеклу провели ногтем. Миг, второй, третий. Мы замерли.
И я понял: объект не просто лежал — он слушал.
Мы поднялись по склону выше. Туда, где, по словам геологов, лежали тела. Снег был рыхлым, свежим, будто его никто не трогал неделями.
Но Салихов сразу заметил неправильный провал. Ровную лунку, осевшую под собственным весом. Он присел, осторожно разгрёб снег рукой, и мы увидели чёрную ткань. Ни форму, ни бушлат. Ткань была гладкая, эластичная, как плотная резина. Но не блестящая, а матовая.
Когда снег убрали полностью, открылись останки человека. Тело было частично обуглено, но одежда почти целой. На груди широкий ремень с металлическим фиксатором. Фиксатор был неправильной формы. Ни прямоугольник, ни круг, а что-то среднее, будто геометрия сбилась. Ни молний, ни пуговиц, ни карманов, — всё цельное.
Ротенберг присел рядом, приподнял ткань скальпелем и тихо сказал:
— Такого я не видел ни у наших, ни у иностранных. Это не отсюда.
Второе тело нашли метрах в 20. Оно лежало на боку, будто человек пытался доползти до камня впереди. Правая рука вытянута, пальцы сжаты, словно он пытался нажать на что-то. На запястье прибор, похожий на часы, но без циферблата. Гладкий, тёмный, с единственной мерцающей точкой. Когда я осторожно поднял руку, точка вспыхнула ярче, будто реагируя на тепло. Через секунду погасла.
Мне стало холодно не от мороза. Минаев взял прибор, поднёс глазам, изучил несколько секунд и выдохнул:
— Это удерживающий модуль. Они пытались остановить процесс. Похоже, система вышла из стабильного режима, и они уже не могли вернуть её назад.
Седых резко обернулся:
— Из какого режима? Из временного? Или пространственного? Или обоих?
— Мы пока не знаем.
Слова прозвучали так буднично, что стало не по себе. Когда мы начали готовить носилки, Литвин позвал нас. Его радиостанция, даже в выключенном состоянии, снова начала давать короткие импульсы. Три, пауза, три, пауза. Ритм повторялся идеально.
И тогда я понял: этот ритм совпадал с тем, который панель издавала ночью. Сигнал шёл не издалека. Он шёл от объекта. И тела, как бы это страшно ни звучало, были частью той же системы.
Когда мы вернулись к основному фрагменту обшивки, изменилось всё: воздух, свет, даже звук. Казалось, что сама тайга стала слушать. Под снегом тонко потрескивал лёд, будто что-то пробиралось вглубь почвы. И, самое главное, рядом с кабиной, наполовину утонув в снегу, стоял тёмный цилиндр. Высокий, чуть выше колена. Матовый, гладкий, словно сделан из графита.
Его не было, когда мы подходили в первый раз. Значит, либо мы его не заметили, либо он был погружён глубже. Но, главное, он гудел. Низко, ровно, будто где-то внутри билось сердце.
Салихов попытался поддеть его ломиком, но металл, если это вообще металл, оттолкнул инструмент как магнит одноимённый полюс. Ломик скользнул, будто цилиндр был покрыт тонким слоем масла, хотя поверхность выглядела сухой и шершавой.
Продолжение следует...