— На всех внуков билетов на ёлку в Государственный Кремлёвский Дворец не напасёшься, — ляпнула свекровь, вытирая руки о кухонное полотенце.
Лена замерла у плиты, где помешивала борщ. Ложка застыла на полпути к кастрюле.
— Простите, Галина Петровна, я не совсем поняла, — проговорила она, медленно оборачиваясь. — Что значит «на всех»?
— Ну, детей же шестеро, — свекровь пожала плечами, доставая из шкафа тарелки для обеда. — Трое Мишиных от первого брака, двое у Светки.
— Я про Мишиных троих знаю, — Лена поставила ложку. — Про Светкиных двоих тоже. А про Ксюшу? Про мою Ксюшу вы забыли?
Галина Петровна застыла с тарелкой в руках, и по её лицу Лена поняла — это не оговорка.
— Леночка, ты же понимаешь, — заговорила свекровь примирительным тоном. — Билеты дорогие, в партере тысяч по двадцать. А мы каждый год всех своих водим. Это традиция семейная.
— Своих, — повторила Лена. — То есть Ксюша не своя?
— Не передёргивай, пожалуйста. Просто Ксюша от твоего первого брака, она же Соколова по фамилии. Понимаешь? Это другое.
Лена почувствовала, как внутри поднимается волна ярости, от которой звенит в ушах.
— Другое, — она усмехнулась. — Галина Петровна, моей дочери восемь лет. Мы с Мишей три года женаты. Она зовёт его папой.
— Ну вот видишь, папой, а не отцом, — подхватила свекровь, явно обрадовавшись аргументу. — Сама понимаешь разницу. У неё же есть отец, пусть он и не участвует особо. Те Мишины дети — это кровь моя, гены. И у Светки тоже.
— То есть если бы Миша удочерил Ксюшу официально, это что-то изменило бы?
Галина Петровна замялась, переставляя тарелки на столе.
— Леночка, не устраивай сцен, пожалуйста. Я просто хотела предупредить, чтобы ты не строила планов. Мы едем смотреть ёлку всей семьёй двадцать восьмого, я уже заказала билеты. Вы с Мишей, конечно, поедете с нами, а Ксюшу можно оставить с твоей мамой. Она ещё маленькая, не запомнит.
— Не запомнит, — эхом отозвалась Лена. — Зато отлично запомнит, что все дети поехали на главную ёлку страны, а она осталась дома. Потому что она «не совсем наша».
— Ты всё утрируешь! — голос свекрови стал резче. — Я вообще-то из лучших побуждений. Думала, ты поймёшь.
— Я поняла, — Лена выключила плиту. — Я поняла главное.
— И не смотри на меня так! — Галина Петровна хлопнула ладонью по столешнице. — Я не обязана тратить на чужих детей. Мои пенсионные деньги, между прочим. Миша понимает, он никогда не возражал против такого порядка.
— Миша не возражал? — Лена почувствовала, как холодеет внутри. — То есть вы с ним это обсуждали?
— Ну разумеется, — свекровь снова стала раскладывать столовые приборы. — Каждый год обсуждаем, кому какие подарки покупать, сколько на ёлку тратить. Он всегда был согласен, что его дети — это одно, а Ксюша — другое.
Лена молча сняла фартук и повесила на крючок. Пальцы дрожали.
— Знаете, Галина Петровна, я тоже сейчас поняла кое-что, — она взяла сумку со спинки стула. — Борщ доваривайте сами. И Мише передайте, чтобы сегодня поспешил домой. Нам с ним нужно будет серьёзно поговорить.
— Ты что, из-за какой-то ёлки скандал устраиваешь? — свекровь всплеснула руками. — Господи, ну что за характер! Мишка мне говорил, что ты слишком чувствительная, но это уже перебор!
— Это не из-за ёлки, — Лена остановилась в дверях. — Это из-за того, что три года я жила в иллюзии, будто раз вышла замуж, то завела нормальную семью. А оказывается, моя дочь тут с самого начала была гостем. Причём гостем нежеланным.
— Никто не говорил «нежеланным»! — возмутилась Галина Петровна. — Просто есть разница между родными и приёмными детьми, это нормально! Все так делают!
— Нет, — твёрдо сказала Лена. — Не все. В нормальных семьях так не делают.
Лена вышла, не дожидаясь ответа. В подъезде достала телефон и набрала Мишу. Сбросил. Написала: «Нам срочно нужно поговорить. Про Ксюшу, про ёлку и про твою мать».
Ответ пришёл через минуту: «На работе. Вечером обсудим. Мама опять что-то сказала?»
«Опять», — с горечью подумала Лена. Значит, он знает, что мама его «иногда что-то говорит». Но ничего не делает.
Она спустилась во двор, села на лавочку. Руки тряслись, перед глазами всё плыло. Представила Ксюшу — как она узнает, что все братья и сёстры (пусть и сводные) едут на Кремлёвскую ёлку, а она нет. Как она будет пытаться понять, почему.
Телефон завибрировал. СМС от мамы: «Как дела? Заходи вечером, напеку пирожков».
Лена набрала номер.
— Мам, ты дома? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Дома, доченька. Что случилось? Ты плачешь?
— Нет, не плачу, — Лена смахнула слезу. — Просто... можно я с Ксюшей к тебе приеду? На несколько дней?
Мама помолчала, и Лена услышала в этой паузе понимание.
— Приезжайте, — просто сказала она. — Буду ждать.
Миша позвонил через десять минут.
— Лен, что происходит? Ты что, правда собираешься к маме?
— Правда, — ответила она. — И да, из-за твоей матери. Хотя нет, не только из-за неё.
— Объясни нормально! — в его голосе прорезалось раздражение. — Я на совещании, не могу долго говорить.
— Хорошо, коротко: твоя мать сказала, что на Кремлёвскую ёлку вы везёте всех детей, кроме Ксюши. Потому что Ксюша «не родная». И ты, оказывается, был в курсе и согласен.
Молчание. Долгое, говорящее молчание.
— Лен, это не так, как ты думаешь, — наконец заговорил он. — Просто мама каждый год возит своих внуков, это её деньги, её решение. Я не могу ей указывать.
— Своих внуков, — повторила Лена. — Олег, ты слышишь, что говоришь? Ксюша живёт с нами. Она считает тебя отцом. И ты считаешь нормальным, что её исключают?
— Я не исключаю! — голос его стал громче, явно он отошёл от коллег. — Но Ксюша действительно не моя дочь биологически. И у неё есть отец.
— Который платит алименты раз в три месяца и не звонит по полгода, — Лена почувствовала, как гнев снова поднимается волной. — Зато ты каждый день рядом. Или я ошибалась насчёт «рядом»?
— Господи, какая драма из-за какого-то похода на елку! — он явно начинал злиться. — Сходим в другой раз, куплю билеты только для нас троих, хочешь?
— Не хочу, — Лена встала с лавочки. — Потому что дело не в билетах. Дело в том, что три года я думала, будто мы семья. А оказывается, есть семья первого сорта — твои кровные дети, дети твоей сестры. И есть Ксюша — гость, которого терпят.
— Никто не терпит! — возмутился Олег. — Мама её любит, балует даже!
— Балует, но на ёлку не берёт, — Лена усмехнулась. — Знаешь, а поговорим мы действительно лучше вечером. Когда ты освободишься. И когда я смогу нормально формулировать мысли, а не орать в трубку.
— Лен, не уезжай к маме, — голос его стал мягче, почти умоляющим. — Ну пожалуйста. Это же глупость. Приеду, всё обсудим, решим.
— Решим, — согласилась она. — Но пока я хочу побыть там, где моя дочь не делится на «родную» и «неродную». До вечера.
Она отключилась, не дожидаясь ответа.
Ксюшу она забрала из школы пораньше, сославшись на врача.
— Мам, а мы правда к бабуле? — радостно спросила дочка в машине. — Ура! Она обещала меня рисовать научить акварелью!
— Правда, солнышко, — Лена посмотрела на дочь в зеркало заднего вида. — Поживём у неё немножко.
— А папа Миша приедет?
— Приедет, — Лена сглотнула комок в горле. — Обязательно приедет.
— А бабушка Галя? — в голосе Ксюши прозвучала неуверенность. — Она тоже приедет? Или она своими делами занята?
Лена почувствовала, как что-то сжимается внутри.
— Ксюш, а бабушка Галя часто занята?
Дочка пожала плечами, глядя в окно.
— Ну да. Когда Юра, Вера и Коля приезжают, она с ними в парк ходит, в кино. А когда я прошу, говорит, что устала. Но это нормально, она же старенькая.
— Солнышко... — Лена притормозила на светофоре и обернулась. — А тебе обидно?
Ксюша помолчала, теребя ремень рюкзака.
— Иногда, — тихо призналась она. — Но я понимаю. Юра, Вера и Коля — это папины дети. Настоящие. А я же от другого папы.
У Лены перехватило дыхание.
— Кто тебе это сказал?
— Коля, — Ксюша снова посмотрела в окно. — Он сказал, что я не совсем их сестра. Потому что у меня другая фамилия и другой папа был. Но я не обижаюсь! Правда! Я всё равно их люблю.
Лена развернулась к дороге, потому что иначе не смогла бы сдержать слёз. Светофор загорелся зелёным, машина тронулась.
— Ксюш, ты меня слышишь? — проговорила она, глядя прямо перед собой.
— Слышу, мамочка.
— Ты самая настоящая. Самая родная. И если кто-то говорит тебе обратное — они неправы. Понимаешь?
— Понимаю, — Ксюша кивнула, но Лена видела в зеркале, что дочка не верит.
Мама встретила их на пороге, расцеловала Ксюшу и, пока та стаскивала в прихожей ботинки, одними губами спросила у Лены: «Серьёзно?»
Лена кивнула.
— Ксюш, иди на кухню, я тебе какао сделаю, — мама обняла внучку за плечи. — А мама пока вещи в комнату отнесёт.
Когда Ксюша убежала, мама закрыла дверь в комнату и посмотрела на Лену.
— Рассказывай.
И Лена рассказала. Про утренний разговор, про билеты, про «родных» и «неродных». Про то, как Олег не видит в этом проблемы. И про Колины слова, которые Ксюша услышала и пропустила через себя, решив, что так и надо.
Мама слушала молча, лицо каменело.
— Сволочи, — тихо сказала она, когда Лена закончила. — Простите за мой французский, но по-другому не скажешь.
— Мам, что мне делать? — Лена опустилась на кровать. — Я не знаю, как дальше жить с этим.
— А ты любишь Мишу? — мама присела рядом.
— Люблю, — честно ответила Лена. — Или любила. Не знаю. Сейчас мне кажется, что я не знала его настоящего.
— Вот и узнавай, — жёстко сказала мама. — Пусть приедет, поговорите. Без свекрови. Один на один. И ты Мише скажи всё, что думаешь. А главное — спроси, готов ли он выбрать вас с Ксюшей или он будет до конца жизни разрываться между «своими» и «чужими» детьми.
— А если он скажет, что я преувеличиваю?
— Тогда собирай вещи и разводись, — мама взяла её за руку. — Потому что ты видела, что это делает с Ксюшей. Она уже считает себя второсортной. В восемь лет!
Лена кивнула, вытирая слёзы.
— Я так боялась снова ошибиться, — прошептала она. — После первого брака я думала, что теперь-то уж точно всё будет хорошо.
— Ты не ошиблась в Мише, — мама обняла её. — Ты ошиблась в его семье. Но это поправимо. Если он захочет.
Миша приехал к восьми вечера. Лена встретила его на лестничной площадке — разговор при Ксюше был невозможен.
— Пойдём прогуляемся, — предложила она.
Они молча спустились вниз, вышли во двор. Старый московский двор с детской площадкой, скамейками, голыми деревьями в декабрьской темноте.
— Слушай, Лен, — начал Михаил, когда они отошли подальше от подъезда. — Я понимаю, что мама неудачно выразилась. Но ты же знаешь её, она прямолинейная, может ляпнуть не подумав.
— Она не ляпнула, — перебила Лена. — Она сказала то, что думает. И ты с ней согласен.
— Я не согласен! — Михаил остановился. — Просто... господи, ну как объяснить. Да, Ксюша мне не родная дочь по крови. Но я же забочусь о ней, люблю!
— Любишь, — Лена посмотрела на него. — Настолько, что спокойно согласился возить на Кремлёвскую ёлку всех детей, кроме неё?
— Я не согласился, мама сама решила! И я не собирался...
— Ты собирался промолчать, — закончила Лена. — Как молчал все эти три года, когда твоя мать делила детей на «наших» и «ненаших». Как молчал, когда Коля сказал Ксюше, что она «не совсем сестра».
Миша побледнел.
— Коля это сказал?
— Он. И знаешь, что самое страшное? Ксюша восприняла это нормально. Как данность. Она считает, что так и должно быть. Ей восемь лет, Олег! Восемь! И она уже знает, что в семье она гость!
— Это не так, — он схватил её за руки. — Лен, клянусь, я не хотел... Я просто не замечал. Не думал, что это так серьёзно.
— Не замечал, — она высвободила руки. — Не замечал три года. Знаешь, а я тоже много чего не замечала. Например, что когда мы все вместе собираемся, Ксюша всегда немного в стороне. Что твоя мать дарит твоим детям дорогие подарки, а Ксюше — символические. Что ты никогда не называешь её дочкой при своих родителях, только по имени.
Олег молчал, глядя в землю.
— И самое главное, — продолжила Лена тише, — я не замечала, что ты никогда не заступался. Ни разу. Когда твоя мать делала различия, когда дети говорили обидное — ты молчал. Потому что не хотел конфликтов.
— Я люблю тебя, — глухо сказал он. — И Ксюшу тоже люблю.
— Но недостаточно, — Лена почувствовала, как внутри что-то окончательно ломается. — Недостаточно, чтобы сказать матери: «Либо берёшь всех внуков, либо никого». Недостаточно, чтобы объяснить своим детям: «Ксюша — такая же ваша сестра». Недостаточно, чтобы защитить.
— Что ты хочешь от меня? — он поднял голову, и в глазах его была растерянность. — Поругаться с матерью? Она же старая, больная!
— Я хочу, — Лена сделала шаг назад, — чтобы ты выбрал. Сейчас. Либо мы с Ксюшей — твоя семья, полноценная, без оговорок. Либо мы были ошибкой, которую пора исправить.
— Ты ставишь ультиматум? — в его голосе прозвучало недоверие.
— Нет, — она покачала головой. — Я прошу тебя принять решение. То решение, которое ты откладывал три года.
Михаил провёл рукой по лицу.
— Лен, ну нельзя же так сразу. Давай спокойно обсудим, что-нибудь придумаем...
— Что придумаем? — она устало улыбнулась. — Как сделать так, чтобы Ксюша не чувствовала себя чужой? Миша, это невозможно, пока твоя семья её такой считает. И пока ты соглашаешься с этим.
— Я не соглашаюсь!
— Молчание — знак согласия, — Лена повернулась к подъезду. — Я устала. Иди домой. Подумай. А когда будешь готов ответить на мой вопрос — позвони.
— Какой вопрос? — он пошёл за ней.
Лена остановилась у двери.
— Готов ли ты ради нас поссориться с матерью. Готов ли объяснить своим детям, что Ксюша — не гость. Готов ли удочерить её официально, чтобы ни у кого не было сомнений. Вот эти вопросы.
— Это же... это займёт время, — пробормотал он.
— У тебя есть время, — Лена открыла дверь. — Только учти: с каждым днём Ксюша всё больше убеждается, что она здесь лишняя. И рано или поздно наступит момент, когда уже никакие слова не помогут.
Она зашла в подъезд, оставив его стоять снаружи в декабрьской темноте.
Неделя прошла в странном подвешенном состоянии. Михаил звонил каждый день, просил вернуться, говорил, что скучает. Но на прямые вопросы отвечал уклончиво: «Обсуждаем с мамой», «Думаю, как лучше», «Давай не будем спешить».
На восьмой день позвонила Светлана, Мишина сестра.
— Лена, мы можем встретиться? — голос был серьёзный, без обычной легкомысленности.
Они встретились в кофейне возле Ленинградского вокзала. Светлана пришла без детей, в деловом костюме, явно вырвалась с работы.
— Миша рассказал, что произошло, — начала она без прелюдий. — И я хочу сказать: ты права.
Лена опешила.
— Прости, что?
— Ты права, — повторила Светлана. — Мама не права. Олег не прав. И я не права, потому что видела это, но молчала.
— Света...
— Дай договорю, — она подняла руку. — Я выросла в этой семье. Знаю, как мама делит людей на своих и чужих. Как она со мной обращалась, когда я была с первым мужем. И как все изменилось, когда я развелась и вышла за Диму, который не отец моим детям.
Лена молча кивнула.
— И я думала, это нормально, — продолжила Светлана. — Пока на днях моя Аня не спросила: «Мама, а почему Ксюша не едет с нами на ёлку?» И я не нашлась, что ответить. Соврала что-то про то, что Ксюша занята. А Аня посмотрела на меня и говорит: «Ты обманываешь. Бабушка сказала, что Ксюша не поедет, потому что она неродная».
Она замолчала, глядя в свой кофе.
— Мне стало стыдно, — тихо добавила она. — Очень стыдно. Потому что я поняла: мы учим своих детей делить людей на сорта. И они вырастут с этим.
— Света, спасибо, что пришла, — Лена взяла её за руку. — Но это не твоя вина.
— Моя тоже, — Светлана подняла голову. — Потому что я молчала. Как Миша. Мы оба выбрали не конфликтовать с мамой. Но знаешь, что я поняла? Рано или поздно мои дети столкнутся с тем, что не все их будут любить одинаково. И если я сейчас научу их, что это нормально — разделять людей по степени родства, по крови, — они никогда не поймут, что такое настоящая семья.
— И что ты хочешь сделать? — спросила Лена.
— Поговорить с мамой. Жёстко. Сказать, что либо она извиняется перед тобой и Ксюшей и меняет своё отношение, либо мы с Димой тоже пересмотрим, как часто она видит детей.
— Света, не нужно ссориться из-за нас...
— Нужно, — твёрдо сказала Светлана. — Потому что если не из-за вас, то из-за кого? Следующий раз она кого-то ещё объявит «неродным»? Нет уж.
Она допила кофе и встала.
— И ещё. Я поговорила с Мишкой. Сказала, что он идиот, если потеряет тебя. Что такие жёны, как ты, на дороге не валяются. И что если он не может защитить свою семью от собственной матери, он не мужик.
— Как он отреагировал?
— Обиделся, — Светлана криво улыбнулась. — Но я вижу — думает. Может, дойдёт наконец.
Они обнялись на прощание, и Лена впервые за неделю почувствовала что-то похожее на надежду.
Миша приехал на следующий день. С огромным букетом роз, коробкой конфет для Ксюши и решительным выражением лица.
— Мне нужно поговорить с вами обеими, — сказал он, когда Лена открыла дверь.
Они сели на кухне — Миша, Лена, Ксюша и бабушка (которая демонстративно не ушла, чтобы контролировать ситуацию).
— Ксюш, — Олег присел перед девочкой, взял её за руки. — Я хочу тебе кое-что сказать. Я был плохим папой.
Ксюша широко раскрыла глаза.
— Ты не плохой...
— Плохой, — перебил он. — Потому что не защищал тебя. Потому что позволял другим людям обижать тебя. И я хочу это исправить.
— Как? — тихо спросила она.
— Во-первых, — Олег поднял один палец, — мы с мамой купим билеты на Кремлёвскую ёлку для нас троих. Отдельно. Только для нашей семьи.
Ксюшины глаза заблестели.
— Во-вторых, — он поднял второй палец, — если ты согласишься, я хочу тебя удочерить. Официально. Чтобы ты стала носить мою фамилию. Чтобы все знали, что ты моя дочь.
Ксюша резко вдохнула, глядя на него во все глаза.
— Правда? — прошептала она.
— Правда, — Олег улыбнулся, и Лена увидела слёзы в его глазах. — Если мама разрешит.
Ксюша повернулась к Лене, лицо полно надежды и страха одновременно.
— Мам?
— Разрешаю, — Лена еле сдержала слёзы. — Конечно, разрешаю.
Ксюша бросилась Мише на шею, и он крепко обнял её, уткнувшись лицом в её волосы.
Потом он поднял голову и посмотрел на Лену.
— А в-третьих, — сказал он, — я поговорил с мамой. Долго. Жёстко. Сказал, что если она не может любить Ксюшу как внучку — она не увидит и остальных внуков. Что я не позволю ей разделять детей на сорта.
— И что она? — осторожно спросила Лена.
— Плакала, — Олег тяжело вздохнул. — Обижалась. Но потом согласилась. Сказала, что подумает. Я дал ей неделю.
— А если она не изменится?
— Тогда мы будем видеться с ней, но без детей, — твёрдо сказал Олег. — Я не позволю ей снова сделать больно Ксюше. Или тебе.
Лена встала и подошла к ним. Обняла обоих — Мишу и Ксюшу, сидящую у него на коленях.
— Ты справишься? — тихо спросила она. — Это будет трудно.
— Справлюсь, — он притянул её ближе. — Потому что вы того стоите. Обе.
Бабушка, всё это время сидевшая в углу кухни, громко шмыгнула носом.
— Ну вот, — проворчала она, вытирая глаза. — Теперь и я реву. Идите уже домой, что ли.
Они вернулись домой через два дня. За эти два дня Миша дважды съездил к матери — один раз в одиночку, второй раз с Ксюшей.
— Как прошло? — спросила Лена, когда они вернулись с той второй встречи.
— Бабушка плакала, — серьёзно сообщила Ксюша. — Много. И просила прощения. И сказала, что она была дурой.
— Ксюш!
— Ну она сама так сказала! — девочка пожала плечами. — И подарила мне вот это.
Она протянула коробку. Внутри лежало изящное золотое колечко с маленьким камешком.
— Это её кольцо, — тихо сказал Миша. — То самое, которое ей бабушка подарила. Семейная реликвия. Она сказала, что раз Ксюша станет официально её внучкой, она должна его получить.
Лена почувствовала, как по щекам текут слёзы.
— И еще она сказала, что купит билет на ёлку, — добавила Ксюша. — Если я захочу поехать с ними всеми. Но я сказала, что хочу только с вами. Можно?
— Конечно можно, солнышко, — Лена крепко обняла дочь.
Вечером, когда Ксюша легла спать, они с Мишей долго сидели на кухне, держась за руки.
— Света молодец, — сказал он. — Она ответила матери так, как сама от себя не ожидала. Говорит: «Либо ты научишься любить всех внуков одинаково, либо останешься вообще без внуков».
— И как она?
— Напугалась, — Миша усмехнулся. — Мама всегда была уверена, что мы с Светой её безусловно любим и никогда не ограничим в общении с детьми. А тут вдруг — раз, и условия. Это её встряхнуло.
— Она действительно изменится? — Лена посмотрела на него. — Или это временное?
— Не знаю, — честно ответил он. — Но я буду следить. И если опять начнётся это деление на «наших» и «ненаших» — всё, контакт сведён к минимуму.
— Тебе будет трудно, — Лена погладила его по руке. — Она твоя мать.
— А вы — моя семья, — он поднял её руку к губам. — Настоящая семья. И я должен был это понять раньше. Прости.
— Прощаю, — она улыбнулась. — Но Ксюше скажешь сам, если что-то пойдёт не так.
— Не пойдёт, — пообещал он. — Я не дам.
И Лена поверила ему. Может быть, впервые за долгое время — поверила по-настоящему.