Лето 2020 года. Казалось, мир вокруг бурлит жизнью, а в нашем доме поселилась тишина, но не та, что приносит покой, а та, что предшествует грозе. Отношения с мужем становились все более отстраненными, как будто между нами выросла невидимая стена. Его ответы на мои вопросы были короткими, порой раздраженными, а мои попытки разговорить его вызывали лишь стену молчания. Я не понимала, что произошло. Да, я тоже могла быть настойчивой, могла требовать внимания, но ведь раньше это не было непреодолимым барьером.
Он работал оператором на заводе, вырезая детали из металла. Иногда, он брал небольшие заготовки для себя, пользуясь своим умением и доступом. По ночам он мог уезжать за заготовками, возвращаясь под утро с пустыми руками и новой историей о том, что "не получилось", что "кто-то помешал". Головой я понимала – это неправда. Но сердце отчаянно цеплялось за надежду, отказываясь верить в худшее. Ночи превратились в бесконечное ожидание, в прислушивание к каждому шороху за окном. Его возвращение не приносило облегчения, лишь новую порцию недосказанности и мрачной неприступности. Я пыталась вернуть тепло, стать мягче, ласковее, но словно билась о глухую стену. Наши спальные места на кровати разошлись так же далеко, как и наши души.
Я терзала себя мыслями. Измена? Это слово пульсировало в голове, не давая покоя. Прямые вопросы встречали уклончивые ответы: "Если что-то будет, ты узнаешь первой". Но это обещание не приносило утешения, лишь усиливало тревогу.
Август набирал силу, и холод между нами становился ощутимее. Он стал задерживаться на работе, придумывая все более неправдоподобные причины, а перед сменой тщательно мылся. На его одежде я находила волосы – явно не мои. Усталость от постоянного напряжения, от недоверия, от этой невидимой борьбы захлестнула меня.
Однажды, движимая отчаянием и тусклой надеждой, я решила проследить, правда ли, что он уехал за металлом. Обойдя завод, машины его я не обнаружила. Сердце сжалось от горького разочарования. Возвращаясь домой, я увидела его машину. Он вернулся раньше меня. И вот тут началось самое страшное. Он, словно хищник, учуявший запах страха, перевернул все с ног на голову. Это я, оказывается, где-то пропадаю, пока он работает. А потом, словно козырь, он вспомнил нашего сына, его заячью губу, и бросил самое страшное: "Это не мой ребенок".
Люди в нашем небольшом селе говорили мне, что видели его с учительницей начальных классов моих детей. Мужа у нее не было. Ее дочь и моя Жанна учились в одном классе и были лучшими подружками. Когда я его спрашивала про эти слухи, он отмахивался: "Просто разговаривали, случайно встретились". Но его слова уже не имели веса.
31 августа. Коллега на работе, словно принося мне горькую весть, рассказала, что видела, как он подъезжал к ее дому, и она села в нашу машину. Все. Терпение лопнуло. Я не стала ждать его дома. Собрав все его вещи, я выставила их на крыльцо. Когда он вошел, его вопрос "что это?" прозвучал как эхо конца. Меня прорвало. Слезы, упреки, боль – все выплеснулось наружу. "Уходи! Живи с ней! Мы и без тебя справимся!" – кричала я. В его глазах я увидела не раскаяние, а странное, едва заметное ликование. Он добился своего. Он шел к этому все лето, но не смел сделать первый шаг. Трусость не позволила ему признаться. Он не пытался меня остановить, не просил прощения. Лишь бросил на прощание: "Ты подумай хорошенько". Но о каком обдумывании могла идти речь, когда душа была изодрана в клочья?
Он ушел. На следующий день он уже был там, с вещами. В нашем селе все на виду, все на слуху. Шепот, взгляды, догадки…
После его ухода наступило обманчивое облегчение. Казалось, что все, он больше не нужен. Надо было готовиться к 1 сентября. Дети, школа, линейка. Нужно было собраться, держаться достойно, улыбаться. Новая реальность требовала силы, которую, как оказалось, я могу найти внутри себя.
Дальше предстояла реабилитация и совсем другая жизнь, которая опять же несла свои новые удары.