Вам говорят: «Мона Лиза» — величайший шедевр. А на самом деле «Мона Лиза» — величайший пиар-проект XX века. Причём проект абсолютно случайный.
До 1911 года она действительно была одной из многих. Да, работа Леонардо, да, висит в Лувре — но не более того. Её украли не потому, что это был шедевр. Её украли, потому что она была удобной — небольшого размера, висела в не самом охраняемом месте. И вот здесь происходит магический фокус: пропажа картины совпала с расцветом массовой бульварной прессы. Газетам нужны были сенсации, а тут — готовый сюжет: «Таинственное похищение в Лувре!». Они начали трубить о «величайшей потере», о «жемчужине коллекции», хотя до этого сами же об этой «жемчужине» и не вспоминали.
И публика — этот самый вечный, доверчивый зритель — поверила. Поверила, что если о чём-то кричат на первых полосах два года, значит, это и вправду гениально. Когда картину нашли, в Лувр повалили толпы — не чтобы оценить технику сфумато, а чтобы увидеть знаменитость. Они шли не к картине, а к мифу. К газетной утке, которая материализовалась в красках.
И тут начинается самое интересное — рождение псевдонаучного мифа. Раз картина знаменита, значит, она должна быть гениальной. И критики, искусствоведы, экскурсоводы принялись нагнетать смыслы: «загадочная улыбка», «взгляд, следующий за вами», «золотое сечение». Леонардо, который в своих дневниках не обмолвился о работе ни словом, наверное, сильно бы удивился, узнав, сколько сакральных тайн вложил в этот, в общем-то, рядовой заказной портрет.
В этом и заключается главный закон современной культуры: не искусство рождает славу, а слава рождает искусство. Или, точнее, иллюзию искусства. «Мона Лиза» стала зеркалом нашего восприятия: мы видим в ней не то, что нарисовано, а то, что о ней наговорено. Она — идеальный символ эпохи, где ценность определяется не содержанием, а *шумихой* вокруг содержания.