Фотография Эллиота Эрвитта — это не просто забавный кадр. Это — законсервированная в 1995 году вечная пьеса человеческой натуры. Пьеса в одном акте, где главные герои — не «Махи» Гойи, а зрители перед ними. Мужская толпа у обнажённой версии и одинокая девушка у одетой — это же готовый социальный эксперимент, проведённый самим временем.
Можно подумать, что Эрвитт всё подстроил, но гениальность кадра именно в том, что жизнь сама расставила фигуры так, как они стояли бы всегда и везде. Это не постановка — это диагноз.
А ведь история самих картин — ещё более изощрённая притча о лицемерии и страсти. Гойя, этот титан, сначала написал обнажённую женщину — вызов, взрыв, искренность плоти. А потом — словно спохватившись, что живёт не в эпоху Ренессанса, а в затхлом воздухе испанского двора — «приодел» её. Но гений не может просто спрятать правду. Он делает её игрой. Первый министр Годой, известный распутник и сибарит, устраивает из картин аттракцион: одна «Маха» прячется за другой, и с помощью механизма они меняются местами. Представляете этот придворный цирк? Аристократы томно вздыхают перед одетой махой, а потом — щелчок! — и перед ними та же женщина, но уже без покровов. Восторг, смех, возбуждённый шёпот. Это же чистой воды метафора всей дворцовой культуры: приличие — лишь ширма, за которой прячется похоть.
Ирония истории в том, что ширму в итоге сорвали не революционеры, а самая мрачная сила — инквизиция. Церковники, конфисковавшие «бесстыдные» полотна, оказались теми самыми зрителями у картины, которые не могут оторвать глаз от запретного, но при этом клеймят его позором. Они спрятали «Мах» — но не могли уничтожить. Потому что уничтожить — значит признать их силу.
А легенда о том, что моделью была герцогиня Альба… Это — завершающий штрих гениального абсурда. Высшая аристократка, символ недоступности и величия, возможно, позировала для портрета куртизанки из низов. Гойя словно стирал границы: между богиней и простолюдинкой, между платьем и наготой, между грехом и искусством. И в итоге эти картины пережили и Годоя, и инквизицию, и саму герцогиню, чтобы в ХХ веке притягивать к себе ту же самую мужскую толпу и ту же самую одинокую девушку.
Так что фотография Эрвитта — это не про 1995 год и не про Прадо. Это про то, что за двести лет технология созерцания не изменилась. Мужчины всё так же толпятся у обнажённого тела, наивно полагая, что видят истину. А женщина стоит у одетой версии — может, потому, что понимает: настоящая тайна не в том, что скрыто, а в том, что прячется за самой возможностью «раздеть» взглядом. И в этом — главная победа Гойи. Он заставил мир смотреть на одну и ту же женщину два века подряд. И мир до сих пор не может решить, что перед ним: искусство, порно или зеркало.