Скрип перьевой ручки по плотной бумаге казался Елене Сергеевне оглушительным в тишине кабинета. Она на секунду замерла, глядя на золотое перо, оставляющее чернильный след — подпись, которая делила её жизнь на «до» и «после».
Сын Дима стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, словно школьник, ожидающий звонка с урока. Его ладони были влажными, он то и дело поправлял воротник рубашки, хотя в помещении работал кондиционер.
— Мам, ну ты чего застыла? — шепнул он, косясь на строгую женщину-нотариуса. — Там очередь в коридоре.
Рядом с ним, словно яркая экзотическая птица, замерла Марина. Невестка не просто улыбалась — она излучала торжествующую вибрацию, которую легко можно было принять за радость молодой хозяйки.
Елена Сергеевна посмотрела на неё. В глазах Марины, обычно холодных и оценивающих, сейчас плескалось приторное обожание.
— Елена Сергеевна, вы у нас просто ангел! — выдохнула невестка, как только последняя подпись была поставлена. — Мы вам такую жизнь на даче организуем! Гамак повесим, клумбы разобьем... А здесь мы сами. Внуков вам нарожаем, честное слово!
В этот момент Елена чувствовала себя героиней старого романа, совершающей великое жертвоприношение. Она отдавала детям не просто стены — она отдавала свою историю. Просторная «трешка» в сталинском доме, с лепниной и дубовым паркетом, была её крепостью тридцать лет.
— Живите, родные, — тихо произнесла она, передавая папку с документами сыну. — Только берегите друг друга.
Она намеренно не стала акцентировать внимание на мелком шрифте в конце второй страницы. Этот пункт заставила внести её давняя подруга Людмила, работавшая здесь же. Елене было стыдно за это недоверие к собственной плоти и крови, но Люда была непреклонна.
Доброта часто застилает глаза, превращаясь в опасную беспечность, за которую потом приходится платить двойную цену.
Дима схватил папку так поспешно, будто боялся, что мать передумает и вырвет бумаги из рук. Марина уже мысленно сносила несущие стены и выбрасывала антикварный буфет. Её взгляд скользил по кабинету, но видела она явно не стеллажи с кодексами, а новые итальянские обои в своей гостиной.
— Может, посидим где-нибудь? Отметим? — неуверенно предложил Дима, пряча глаза.
— Ой, котик, давай не сегодня, — Марина мгновенно перехватила инициативу, взяв мужа под локоть жестким, хозяйским хватом. — Елене Сергеевне вещи собирать надо, устала она. Да и нам... планы строить.
Елена ощутила, как внутри кольнуло — тонкая, едва заметная игла обиды. Но она тут же подавила это чувство, списав всё на усталость. Молодым нужно пространство. Это закон жизни.
Прошел год.
Зима в тот год выдалась беспощадной. Морозы стояли такие, что даже старожилы поселка не припоминали подобного — птицы замерзали на лету, падая камнями в сугробы. Снег под ногами не скрипел, а визжал, словно пенопласт по стеклу.
Дачный дом, который летом казался уютным гнездышком, зимой превратился в одинокую келью. Елена Сергеевна научилась разговаривать с котом Барсиком и телевизором, убеждая себя, что ей нравится это уединение.
В ту ночь она проснулась от звука, похожего на пушечный выстрел. Дом содрогнулся до самого фундамента.
Спустив ноги с кровати, Елена вскрикнула — пол обжигал ледяным холодом. Батареи, еще вечером дышавшие теплом, стремительно остывали, превращаясь в куски мертвого металла.
Котел. Лопнул котел отопления.
Через сорок минут дом начал превращаться в ледяной склеп. Изо рта шел густой пар, вода в чайнике подернулась мутной коркой. Елена металась от окна к окну, пытаясь поймать сигнал сети, но телефон предательски показывал «Нет обслуживания».
Связи не было. Мастера вызвать невозможно. Оставаться здесь означало замерзнуть к утру.
Она натянула на себя все, что смогла найти: два свитера, шерстяные рейтузы, пуховик. Кота Барсика, который жалобно мяукал, чувствуя беду, она сунула за пазуху, ближе к телу.
Старенькая машина завелась с пятой попытки, чихая и кашляя. Печка едва грела, выдувая чуть теплый воздух. Елена ехала по заснеженной трассе, вцепившись окоченевшими пальцами в ледяной руль, и перед глазами у неё стояла одна картина: горячая ванна и чашка чая с малиной на её бывшей кухне.
Она не стала искать таксофон, чтобы предупредить сына. Зачем? Это же её дети. Они испугаются, начнут суетиться, переживать. Она просто приедет, тихонько ляжет и отогреется.
Город встретил её пустыми улицами и злым ветром. Домофон в подъезде не работал — или его намеренно отключили. Елена, дрожа от пронизывающего холода, дождалась соседа с собакой и юркнула в теплую парадную.
Лифт не работал. Она поднималась на третий этаж, останавливаясь на каждом пролете, чтобы перевести дух. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь гулом в ушах.
Она нажала на звонок. Знакомая трель прозвучала как музыка спасения.
За массивной дверью гремели басы. Музыка была такой громкой, что вибрировала даже ручка двери. Смех, звон бокалов, какой-то нестройный хор голосов.
Елена нажала еще раз. Длинно, настойчиво, вкладывая в этот жест остатки сил.
Музыка стихла не сразу. Послышались шаги, щелчок замка. Дверь распахнулась.
На пороге стояла Марина. В коротком шелковом халатике, едва прикрывающем бедра, с бокалом красного вина в руке. Из квартиры вырвался клуб сладковатого, пряного дыма и запаха дорогих духов.
Марина уставилась на свекровь, словно увидела привидение из прошлого века. Её лицо вытянулось, красивая маска сползла, обнажая раздражение.
— Елена Сергеевна? — голос невестки был резким. — Вы что тут делаете среди ночи?
— Мариночка... — губы Елены плохо слушались, слова выходили смазанными. — Котел... Лопнул котел на даче. Я чуть не замерзла. Пусти, ради бога, мне бы только присесть.
Она сделала попытку шагнуть через порог, но Марина не сдвинулась с места. Она стояла в проеме, уперев руку в косяк, как страж ворот.
— В смысле «пусти»? — брови невестки взлетели вверх. — Елена Сергеевна, вы время видели? У нас гости. Вечеринка. У подруги день рождения, мы тут все... не одеты. Нам сейчас вообще не до вас.
— Марина, ты не поняла, — Елена попыталась улыбнуться, но вместо улыбки вышла гримаса боли. — Мне не нужно к гостям. Я тихонько... В свою бывшую спальню. Я просто лягу и накроюсь одеялом. Завтра вызову мастера и уеду.
В коридоре появился Дима. Он был уже сильно навеселе, рубашка расстегнута до пупа, глаза мутные и бессмысленные.
— Мам? Ты чего? Случилось чего?
— Дима, скажи ей! — Елена посмотрела на сына с мольбой. — Я замерзла! Там минус тридцать, Дима! Дом остыл за час!
Дима перевел расфокусированный взгляд на жену. Марина чуть сузила глаза, и этого микроскопического жеста хватило, чтобы он сжался.
— Дим, ну куда мы её положим? — капризно, но с металлическими нотками протянула она. — В бывшей спальне у нас кальянная, там сейчас люди отдыхают. На диване в гостиной — Света с мужем останутся. Места физически нет.
— Мам, ну правда... — промямлил Дима, старательно отводя глаза и рассматривая свои носки. — Не вовремя ты. Может, ты в гостиницу? Я денег дам... Сейчас переведу на карту.
Елена замерла. Холод, который она чувствовала на трассе, был ничто по сравнению с тем ледяным ужасом, который сковал её душу сейчас.
— В гостиницу? — переспросила она шепотом, не веря своим ушам. — Дима, это же мой дом... Был мой дом. Я тебе его подарила.
— Был, — жестко отрезала Марина, делая шаг вперед и оттесняя свекровь на лестничную площадку. — А теперь это наша частная собственность. И мы не хотим, чтобы тут шастали простуженные пенсионерки с котами и портили нам праздник своим кислым видом.
Из глубины квартиры кто-то пьяно крикнул:
— Марин, ну где вы там? Шампанское греется!
Марина обернулась к гостям, на секунду натянув дежурную улыбку, а потом снова посмотрела на Елену. В её глазах не было ни капли сочувствия. Только холодный расчет, брезгливость и чувство полной безнаказанности.
— Короче, Елена Сергеевна. Вариантов у нас нет. Хотите — в подъезде постойте, погрейтесь у батареи. Или вон, — она небрежно кивнула на грязный коврик у двери, пропитанный реагентами и талым снегом. — «Свекруха поживет на коврике», — смеялась сноха, обращаясь уже к кому-то невидимому в глубине коридора. — Постелите себе там. Вместе с вашим блохастым чудовищем. А в квартиру я вас не пущу.
Дима стоял и молчал. Он просто стоял и молчал, превратившись в предмет мебели.
— Дима? — голос Елены дрогнул. — Ты позволишь ей так со мной разговаривать? Ты выгонишь мать на улицу?
— Мам, не начинай драму, а? — он поморщился, как от зубной боли, и махнул рукой. — Марина права. Мы не готовы. У нас своя жизнь, свои правила. Иди... иди в хостел какой-нибудь. Такси вызови.
Марина демонстративно зевнула, прикрыв рот ладонью с идеальным маникюром, и начала закрывать дверь.
— Всего доброго, мамочка. Не болейте.
Тяжелая металлическая дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Потом еще один. И контрольный — щелчок ночной задвижки.
Елена осталась в полутемном подъезде. Одна. С дрожащим котом за пазухой и ощущением, что её только что убили. Не физически, нет. Её душу вынули, растоптали грязными сапогами, вытерли ноги и выкинули в мусоропровод.
Она медленно, держась за перила, спустилась по лестнице. Слезы не текли — они замерзли где-то глубоко внутри, превратившись в острые кристаллы льда.
Эту ночь она провела на вокзале, в платном зале ожидания повышенной комфортности. Деньги на карте были, паспорт лежал в сумке. Барсик, уставший бояться, спал в новой переноске, купленной в круглосуточном киоске.
Елена не спала ни минуты. Она сидела на жестком кресле, глядя в одну точку на стене, и вспоминала.
Вспоминала, как Дима болел корью в пять лет, горел в лихорадке, и она не спала три ночи, держа его за маленькую горячую руку, меняя компрессы.
Вспоминала, как Марина, еще невеста, щебетала на той самой кухне, нарезая салаты: «Елена Сергеевна, вы мне как вторая мама! Я так мечтаю о такой свекрови!».
Ложь. Все это было рафинированной, абсолютной ложью.
К утру боль, страх и обида перегорели, оставив после себя выжженную пустыню. Осталась только пустота. И в этой пустоте, звенящей и прозрачной, как морозный воздух, вдруг всплыла фраза подруги-нотариуса, сказанная год назад.
«Лен, пусть будет. Пункт 4.2. Есть не просит, а соломку подстелит. Мало ли как жизнь повернется».
Елена достала телефон. Зарядки оставалось 15%. Руки больше не дрожали. Она набрала номер.
— Люда? Прости, что так рано. Ты не спишь?
Голос подруги был сонным, хриплым, но мгновенно стал встревоженным:
— Лена? Что случилось? Почему голос такой? Ты где?
— Люда, мы можем активировать тот пункт? Прямо сегодня. Сейчас.
Повисла пауза. Людмила, видимо, села в кровати, окончательно проснувшись.
— Они тебя обидели?
— Они выгнали меня на мороз, Люда. На коврик. Сказали, что я мешаю их вечеринке.
— Нелюди, — коротко, с ненавистью выдохнула подруга. — Жди. Я сейчас подниму архив. Едь ко мне в контору. К девяти утра будь как штык. Мы их уничтожим.
В девять ноль-ноль Елена сидела в кожаном кресле нотариуса. Людмила, жесткая женщина с короткой стрижкой «ежик», уже печатала что-то на компьютере с пулеметной скоростью, периодически хватаясь за телефон.
— Значит так, Лена, — она резко развернула монитор. — Смотри. Договор дарения у нас не простой, а с обременением.
Пункт 4.2: «Даритель сохраняет за собой право пожизненного владения и пользования жилым помещением. В случае чинения препятствий со стороны Одаряемого, а также при попытке принудительного выселения или создании невыносимых условий, договор подлежит расторжению».
— Как мы докажем, что были препятствия? — спросила Елена. Голос её был спокойным, пугающе ровным, без единой эмоции.
— А нам не надо ничего доказывать, мы будем фиксировать, — Людмила хищно улыбнулась. — Я уже запросила видео с камер в твоем подъезде. У меня зять в службе безопасности управляющей компании, помнишь? Он мне уже скинул файл в облако. Там всё видно и слышно. Как ты стоишь, как они тебя не пускают, как дверь захлопывают. Твоя невестка там про коврик очень четко сказала, прямо под запись.
Она подвинула Елене распечатанный бланк.
— Пиши заявление. Мы сейчас же подаем уведомление в Росреестр о наложении запрета на любые действия с квартирой и иск о расторжении договора в связи с существенным нарушением условий. Но это долго. Мы пойдем коротким путем. У меня есть рычаги давления. Звони.
Елена взяла телефон. На экране высветилось «Сынок».
Дима ответил не сразу. Голос был хриплым, тяжелым — видимо, похмелье было жестоким.
— Мам, ну чего ты названиваешь? Мы же сказали вчера... дай поспать.
— Дима, слушай меня внимательно, — перебила она. Тон был таким ледяным, что Дима, наверное, даже протрезвел на том конце провода. — Встань, найди свой экземпляр договора. Открой вторую страницу. Пункт 4.2. Читать ты еще не разучился?
В трубке зашуршало, послышался шепот Марины. Потом повисла тишина. Тягучая, липкая, испуганная тишина.
— Мам... это что такое? Тут написано, что...
— Это конец вашей сладкой жизни, сынок. Вы нарушили фундаментальные условия договора. Вы выгнали меня из моего дома. Процесс аннулирования сделки уже запущен. Мой юрист уже отправил документы куда следует. Видеозапись с камер приобщена к делу.
— Мам, подожди! Какой Росреестр? Ты что, квартиру забираешь? Ты не можешь так с нами поступить!
— Я не забираю. Я возвращаю украденное доверие. У вас есть ровно двадцать четыре часа на выселение. Если завтра к вечеру духу вашего там не будет, я приду с нарядом полиции и вскрою замки. А вещи ваши полетят в окно, прямо в сугроб.
— Мама! Ты не можешь! Мы же ремонт сделали! Мы стену снесли! Мы столько денег вложили!
— Вот за незаконную перепланировку вы еще отдельно заплатите штраф. И мне компенсацию за восстановление стены. Время пошло, Дима. Тик-так.
Она нажала «отбой», чувствуя странное облегчение. Пуповина была перерезана.
На следующий день, ровно в 18:00, Елена подошла к своему подъезду. Рядом с ней шагал участковый, молодой крепкий парень с папкой, и двое хмурых слесарей из ЖЭКа с инструментами.
Дверь была не заперта. Она была распахнута настежь.
В квартире царил хаос, словно здесь прошел ураган. Вещи были разбросаны, ящики вывернуты, на полу валялись какие-то тряпки, коробки из-под обуви. Дима сидел на полу в прихожей, прямо на грязном кафеле, обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону.
Марины нигде не было видно. Тишина давила на уши.
— Где она? — спросила Елена, брезгливо перешагивая через кучу своей же старой посуды, которую, видимо, пытались упаковать, но бросили.
— Ушла... — глухо, как из подземелья, ответил Дима. — Утром ушла. Собрала все драгоценности, все деньги, которые мы на новую машину откладывали... Даже мою заначку нашла. Сказала, что с таким неудачником и маменькиным сынком ей ловить нечего.
Он поднял на мать глаза, полные слез и детской обиды. Лицо его было опухшим, жалким.
— Мам, прости... Мы не хотели... Она сказала, что ты поймешь, что у тебя дача, воздух... Она так убедительно говорила...
— Вставай, Дима, — сухо сказала Елена. В груди не шевельнулось ничего. Жалость умерла на том самом коврике. — Забирай свои пакеты. Здесь тебе больше не место.
— Мам, мне некуда идти. Квартиру я продал, деньги мы потратили... Марина все забрала.
— На коврик, Дима. Или в хостел. Адреса подсказать? Ты мне вчера их много перечислял.
Она смотрела на него и видела не сына, а чужого, слабого человека, который вчера спокойно отправил её умирать на мороз ради одобрения своей жены.
Участковый деликатно кашлянул, постукивая ручкой по папке.
— Гражданин, освободите помещение. У меня предписание. Не заставляйте применять силу.
Дима, шмыгая носом и подтирая слезы рукавом, поплелся к выходу, волоча за собой полупустую спортивную сумку. На пороге он обернулся, надеясь увидеть в глазах матери хоть тень прощения.
— Мам, ну ты же не серьезно? Навсегда? Мы же семья...
— Ключи на тумбочку, — только и сказала она, отвернувшись к окну.
Когда дверь за ним закрылась, Елена Сергеевна впервые за двое суток сделала глубокий вдох. Она была дома. Но дом был осквернен.
Эпилог
Прошла неделя. Елена Сергеевна начала генеральную уборку, чтобы вымыть дух невестки. Отодвинув тяжелый шкаф в бывшей «кальянной», она заметила, что паркетная доска шатается.
Елена поддела доску ножом. Под полом был тайник.
Там лежал не мусор. Там лежал сверток, туго замотанный в плотный черный полиэтилен. Елена нахмурилась. Сердце тревожно екнуло. Она разрезала скотч.
Внутри лежала толстая пачка паспортов и пистолет. Тяжелый, черный, маслянистый.
Елена открыла верхний паспорт. С фото на неё смотрела Марина. Те же наглые глаза, но имя было другое: «Оксана Викторовна Бондаренко, 1990 г.р., уроженка Ростова».
Она открыла второй паспорт. Снова фото Марины, но уже блондинки. Имя: «Светлана Игоревна Корж».
И третий...
Елена медленно опустилась на пол, прижимаясь спиной к стене. Ноги отказались держать тело.
Она поняла, что её невестка — не просто хамка. Она профессиональная мошенница, которая меняет личности как перчатки. И, судя по пистолету, дела её плохи. Дима был лишь ширмой.
В этот момент входная дверь, которую Елена точно запирала на все замки и даже сменила личинку, начала медленно, совершенно бесшумно открываться. Кто-то открывал её своим ключом — или мастер-ключом.
Елена вспомнила, что Марина при выселении отдала только одну связку ключей, сказав, что вторую потеряла...
В коридоре послышались тихие, осторожные шаги. Легкие, кошачьи. И следом — характерный, леденящий душу металлический щелчок затвора.
Елена замерла с чужим паспортом в руках, боясь даже дышать. Бежать было некуда.
— Свекровушка... — прошептал до боли знакомый голос из темноты коридора. Голос был ласковым, тягучим, но от этой ласки по спине побежал могильный холод. — Ты ведь нашла мой тайник, да? Зря... Ой зря ты туда полезла...
Читать продолжение рассказа тут
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.