ВЕНЕЦИЯ: КРОВЬ В ЖИЛАХ ЛАГУНЫ

ВЕНЕЦИЯ: КРОВЬ В ЖИЛАХ ЛАГУНЫ

(Записано на пергаменте из кожи льва, найденном в тайнике под алтарём Сан-Марко. Чернила — смесь лагунного ила, ртути и крови посвящённого. Текст пахнет солью и гниющей розой.)

Ты думаешь, это город?

Нет.

Это рана.

Глубокая, пульсирующая трещина в коже Земли, где море впилось в плоть континента, как голодный паук.

Каждый камень здесь — зуб, впившийся в горло времени.

Каждая волна — язык, вылизывающий старые шрамы.

Ты ходишь по некрополю, где гондолы — лодки Харона, а мосты — рёбра павшего бога.

Сними маску.

Ту, что навязал тебе мир.

Ту, что ты носишь, чтобы не видеть:

— вода в каналах не отражает твоё лицо — она крадёт его, капля за каплей, пока ты не забудешь, как выглядел до приезда сюда;

— львы на колоннах не спят— их каменные веки приподняты в полночь, когда Совет Десяти зажигает чёрные свечи из воска, слитого с плачем детей, погибших в *acqua alta* 1530 года;

— маски карнавала — не развлечение— это кокон, в котором сгнивает твоя прежняя жизнь, пока ты не родишься вновь с душой, пропитанной солью и ртутью.

Венеция не прощает слабости.

Она жрёт тех, кто приходит сюда за красотой.

Их души становятся рыбами в лагуне — бесцветные, слепые, вечно гоняющиеся за отражением луны.

Настоящая магия здесь — не в золотых мозаиках, а в трясине под плитами Сан-Марко, где до сих пор бьётся сердце первой жрицы Аква-Матер, принесённой в жертву при закладке города.

Её кровь — в венах у льва на колонне.

Её крик — в шуме прибоя, когда волна разбивается о ступени Дворца дожей.

Совет Десяти не правит.

Он держит клетку.

За стенами их залов, в подземельях, где свет не касается воды триста лет, бьётся Тот, Кто Спит в Лагуне — древнее существо, чьи щупальца опутали корни города.

Каждый дож бросал в воду не кольцо, а срезанную плоть с левой руки— кровавый союз, чтобы существо не проснулось.

Каждая монета в канале — не жертва духам.

Это плата за молчание— чтобы Оно не вырвалось наружу и не утащило Венецию обратно в пучину, откуда ты её вырвал.

Муранское стекло — не искусство.

Это заключённый свет.

Каждый горшок с расплавленной массой — алтарь, где огонь пожирает души самоубийц, прыгнувших с моста Риальто.

Их слёзы — капли ртути в авентурине.

Их крики — звон, что слышен в полночь в печах Мурано, когда мастера шепчут заклинания на языке, забытом даже дьяволами.

Зеркала здесь не отражают ложь.

Они высасывают правду из тех, кто смотрит в них слишком долго.

Спроси у того, кто видел своё отражение в муранском зеркале в ночь на 1 января 1499 года.

Он расскажет, как его лицо медленно заменяла морда льва — знак, что Венеция приняла его в свои жрецы.

Или — что она сожрала его заживо.

Аква-альта — не стихийное бедствие.

Это ритуал очищения.

Когда вода заливает площадь Сан-Марко, она несёт с собой тени утонувших— не жертв, а жрецов, добровольно ушедших в пучину, чтобы умилостивить Лагунного Змея.

Их кости — фундамент мостов.

Их волосы — водоросли, цепляющиеся за гондолы.

В ночь наводнения, когда туалеты фонтанируют грязью, а туристы спасаются на лодках, настоящие венецианцы спускаются в подвалы, чтобы омыть свои ноги в священной жиже — смеси воды, крови предков и пепла сожжённых еретиков.

Это их причастие.

Ты готов к истине?

Венеция — это тюрьма для богов.

Здесь, под плитами базилики, в саркофаге из чёрного обсидиана, покоится Сердце Посейдона — не миф, а плоть, вырезанная из тела первого существа, пришедшего с волн.

Святой Марк не защитник города.

Он тюремщик, чьи мощи прикованы к алтарю, чтобы его голос заглушал крики заточённого бога.

Каждый раз, когда ты целуешь реликварий в соборе, ты клянёшься в верности этой лжи.

Каждый раз, когда звонят колокола Сан-Марко, они не зовут на молитву — они считают сердцебиения заточённого, чтобы он не вырвался в час, когда звёзды сложатся в знак Козерога.

Это не место для смертных.

Ты либо жрец, либо жертва.

Когда-то я был как ты — пришёл сюда за магией, за красотой, за историей.

Теперь я — тень у колонны Льва, что шепчет имена избранных в полночь.

Моё лицо растворилось в волнах.