"В вопросе «гражданский мир или гражданская война», в вопросе о том, как мы завоевывали и продолжим «завоевание» крестьянства (на сторону пролетариата), в этих двух важнейших, коренных, мировых (= касающихся сути мировой политики) вопросах (коим посвящены обе ваши статьи) вы сумели встать на точку зрения не мещанскую, не сентиментальную, а на марксистскую. Вы сумели там по-деловому, трезво учесть взаимоотношения всех классов".
Мы видим, что не только никакая власть не принадлежала советам, но и само понятие "завоевания рабоче-крестьянской власти" являлось фикцией. Не крестьяне завоевывали, а крестьян завоевывали. И, как видим, даже согласно порченной диалектической ленинской логике, крестьяне и в 1921 году не были еще завоеваны. Ленин ставит второй этап завоевания в кавычки, видимо, из-за того, что уж очень саморазоблающе оно звучало бы без кавычек. Конечно, в реальности и сами рабочие ничего не завоевывали: они были такими же пешками и жертвами бюрократов, как и крестьяне, но поскольку игра велась под маской рабочей партии, о завоевании рабочих нельзя было так открыто высказываться.
Впрочем, иногда высказывания подобного рода проскальзывали:
"В последнее время было обнаружено брожение и недовольство среди беспартийных рабочих. Когда в Москве были беспартийные собрания, ясно было, что из демократии, свободы они делают лозунг, ведущий к свержению Советской власти" (ПСС 43-31).
Или уже более откровенно в устах таких бывших большевиков, как Александр Бармин, когда он рассказывал о 1921 годе:
"Студентам внезапно приказали не покидать здание командных курсов ни днём, ни ночью. Нас вооружили винтовками, и мы спали в аудиториях, переоборудованных под общежития. Карл Радек приехал от имени Центрального Комитета, чтобы объяснить нам ситуацию. Мы собрались в состоянии напряжения. Радек, худой, бледноглазый, некрасивый, но проницательный, говорил три часа перед увлечённой аудиторией. Его польский акцент был ужасен, но уже через пятнадцать минут мы забыли о нём – настолько глубоко нас впечатлили его серьёзность и откровенность объяснений. Он не пытался скрыть от нас крайней опасности ситуации. Калинина, президента Республики, встречали на заводах свистом, освистыванием и криками: «Давайте хлеба – хватит с нас разговоров!» В него летели болты и гаечные ключи. «Партия, – говорил Радек, – есть политически сознательный авангард рабочего класса. Мы сейчас находимся на таком этапе, когда рабочие, исчерпав свои силы, отказываются следовать за авангардом, который ведёт их к борьбе и жертвам... Должны ли мы уступить требованиям рабочих, которые достигли предела своего терпения, но не понимают своих истинных интересов так, как понимаем их мы? Их умонастроения в настоящее время откровенно реакционны. Но партия решила, что мы не должны уступать, что мы должны навязать нашу волю к победе нашим измученным и удрученным сторонникам. Грядут серьёзные события. Вы должны быть готовы...» Это означало, что нам, возможно, придётся использовать оружие не против контрреволюции, а против масс, которые были опорой партии. Именно это и произошло в Кронштадте неделю-другую спустя, в марте 1921 года (Alexander Barmine. Оnе Who Survived. New York, 1945, P. 94)".