— Не волнуйтесь, я сама помою посуду, — пропела Люда, выставляя на стол тарелки.
Свекровь Тамара Ивановна милостиво кивнула, продолжая рассказывать про соседку Зинку, которая бестолковая, замуж за алкаша вышла. Люда мысленно усмехнулась: а моя история про маменькиного сынка, который в тридцать семь лет без мамы носки не найдёт, наверное, гораздо романтичнее.
— Людочка, — раздался голос мужа Павла из гостиной, — ты там чай забыла мне принести?
Конечно забыла. Потому что готовила обед для семерых человек: Павел, его мама, его брат Витька с женой Светкой и их двумя орущими сыновьями. А потом мыла посуду после завтрака, развешивала бельё, гладила Павлу рубашку на завтра и параллельно пыталась помочь дочке Варе с математикой через закрытую дверь.
— Сейчас принесу, — отозвалась она привычно ровным тоном.
Двенадцать лет. Двенадцать лет она терпела. Ради Вари, потом ради сына Тимура. Ради того, чтобы дети росли в полной семье, чтобы у них был папа. Вот только папа этот предпочитал по выходным лежать на диване и комментировать футбол, а воспитанием детей занималась она. Как, впрочем, и всем остальным.
— Люда, у Тимура грязная футболка, ты что, не стираешь ребёнку? — встряла Тамара Ивановна, оценивающе оглядев внука, который как раз вбежал на кухню за печеньем.
"Он полчаса назад залез под машину во дворе, пока я готовила вам обед", — мысленно ответила Люда, но вслух произнесла:
— Сейчас поменяю.
— Вот в наше время женщины умели следить за детьми, — покачала головой свекровь. — А сейчас только и знают, что в телефоне сидеть.
Люда посмотрела на свой телефон, лежащий на столе. Последний раз она брала его в руки три часа назад, когда проверяла оценки Вары в электронном дневнике. А вот Павел со своего экрана не отрывался весь день.
— Людка, — заглянул на кухню Витька, — а пенное холодное есть? А то мы с Пашкой хотели посмотреть матч.
— В холодильнике, — коротко ответила она, намазывая маслом хлеб для племянников, которые уже минут пятнадцать канючили, что голодные.
— А может, бутерброды сделаешь? — с надеждой спросил Витька. — Ты ж так вкусно делаешь, с этой штукой... ну, с майонезиком.
Люда глубоко вздохнула, отложила нож и принялась резать колбасу. Ладно, бутерброды так бутерброды. Главное — не думать, не анализировать, просто делать.
— Слушай, Люда, — Светка зашла на кухню и прислонилась к косяку, — я тут подумала: может, на следующих выходных снова к вам приедем? А то у нас ремонт затеялся, жить невозможно.
На следующих выходных. То есть через семь дней. Семь дней передышки — и снова здравствуйте, готовь-убирай-стирай-развлекай. А может, не стоит устраивать себе даже эту неделю отдыха? Может, просто согласиться прямо сейчас и не тратить силы на внутреннее сопротивление?
— Конечно, приезжайте, — улыбнулась Люда.
День тянулся бесконечно. Племянники разлили компот на ковёр в гостиной, Тамара Ивановна три раза делала замечания по поводу того, как Люда неправильно нарезала салат, Павел попросил погладить ему ещё одну рубашку, потому что первая "какая-то не такая", а Светка умудрилась отбить ручку у любимой Вариной кружки.
К вечеру, когда гости наконец уехали, Люда рухнула на кухонный стул, глядя на гору грязной посуды. Тамара Ивановна осталась ночевать — она всегда оставалась ночевать по воскресеньям, чтобы "помочь" с детьми в понедельник утром. Помощь обычно заключалась в критике Людиных методов воспитания и приготовлении "правильной" каши, которую дети не ели.
— Ты чего сидишь? — спросил Павел, проходя мимо. — Посуду помоешь или как?
Что-то щёлкнуло внутри. Тихо, почти незаметно. Как будто лопнула тонкая струна, которую натягивали двенадцать лет подряд.
— Нет, — сказала Люда.
Павел обернулся, явно не расслышав:
— Что?
— Я сказала: нет. Не помою.
— Ты чего? — он непонимающе смотрел на неё.
— Я устала, Паша. Очень устала. И знаешь что? Посуду помоешь ты. Или твоя мама, которая только и делает, что командует. Или твой брат с женой, которые используют нашу квартиру как бесплатный ресторан. Кто угодно, только не я.
Тишина повисла такая, что было слышно, как капает кран.
— Ты что себе позволяешь? — голос Павла стал выше. — Это моя семья!
— И моя тоже, между прочим! Я двенадцать лет часть этой семьи, Паш. Только почему-то в этой семье у всех есть права, а у меня только обязанности.
— Какие ещё обязанности? — возмутился он. — Ты дома сидишь, тебе что, трудно обед приготовить?
— Во-первых, я не дома сижу, а работаю удалённо, — голос Люды оставался спокойным, хотя руки мелко дрожали. — Пять дней в неделю по восемь часов. Помнишь, да? Или для тебя это не работа, потому что я не в офис езжу? Во-вторых, "обед приготовить" — это три часа стоять у плиты в выходной день, когда ты лежишь на диване. Это помыть гору посуды после семи человек. Это убрать за твоими племянниками, которые превращают квартиру в филиал зоопарка.
— Людочка, что здесь происходит? — появилась на пороге Тамара Ивановна в халате. — Что за крики?
— Тамара Ивановна, — Люда повернулась к свекрови, — вы знаете, сколько раз за сегодня сделали мне замечание?
— Я? — свекровь всплеснула руками. — Я же только хотела помочь!
— Вы сделали мне шестнадцать замечаний за один день. Я считала. Про салат, про футболку Тимура, про то, как я мою посуду, как складываю полотенца, как разговариваю с детьми, как солю суп... Шестнадцать. За один день.
— Ну вот, началось! — всплеснула руками Тамара Ивановна. — Павлик, я же говорила, эти современные женщины совсем обнаглели! Семью не ценят!
— Не ценят? — Люда медленно встала со стула. — Хотите, я расскажу, как я ценю семью? Каждый день я встаю в шесть утра, собираю детей в школу, готовлю завтрак, потом сажусь работать. Работаю до обеда, потом готовлю обед, потом снова работаю. Потом забираю детей со всяческих кружков, помогаю с домашним заданием, готовлю ужин, мою посуду, стираю, глажу. Отбой у меня около полуночи. Семь дней в неделю. А знаете, что делает Паша? Работает пять дней в неделю до шести вечера, приходит домой, ужинает и ложится на диван. Это всё.
— Я деньги зарабатываю! — возмутился Павел.
— И я зарабатываю! Почти столько же, между прочим! Но почему-то моя зарплата не освобождает меня от всех домашних дел, а твоя — освобождает!
— Мама права, — Павел скрестил руки на груди, — ты совсем обнаглела. Это мой дом, моя семья!
И тут что-то в Люде взорвалось окончательно.
— Твой дом? — она засмеялась. — Паша, ты хотя бы помнишь, когда последний раз покупал туалетную бумагу? Или стиральный порошок? Или хлеб, в конце концов? Ты знаешь, какой размер обуви у Вари? Какие оценки у Тимура? Как зовут классную руководительницу сына?
Павел молчал, и по его лицу было видно, что не знает.
— Вот именно, — Люда подошла ближе. — Это дом, который я убираю. Семья, о которой я забочусь. Дети, которых я воспитываю. А ты просто... живёшь здесь. Как квартирант.
— Людка, ты того... — начал было он, но она оборвала:
— Двенадцать лет я молчала. Ради детей, понимаешь? Думала: пусть растут в полной семье, пусть у них будет папа. Вот только какой из тебя папа, Паш? Ты же с ними даже не разговариваешь нормально! Вчера Варя час плакала из-за того, что поссорилась с подружкой. Час! А ты даже не заметил, потому что смотрел свой проклятый футбол!
— Ты не смеешь так разговаривать с моим сыном! — вмешалась Тамара Ивановна.
Люда развернулась к ней:
— Вы знаете, что самое смешное? Я вас даже не виню. Вы его таким воспитали — беспомощным, несамостоятельным. Он в тридцать семь лет не умеет пожарить яичницу! Не может постирать себе носки! Не знает, где лежат запасные лампочки в собственной квартире! И это не его вина — это ваша. Вы вырастили человека, который не приспособлен к жизни без прислуги.
— Как ты смеешь! — побагровела свекровь.
— Я смею, потому что устала быть этой прислугой, — Люда прошла в спальню, достала из шкафа сумку и начала складывать вещи.
— Ты что делаешь? — опешил Павел.
— Собираюсь. Еду к сестре на неделю. Может, на две. Дети остаются с вами.
— Как это остаются?! — завопил он. — Ты не можешь просто так взять и уехать!
— Могу. И знаешь что, Паш? Вы тут наконец поймёте, каково это — вести хозяйство. Варе нужно быть в школе к восьми тридцати, у неё английский по вторникам и четвергам в пять вечера, бассейн по средам. У Тимура математика дополнительная по понедельникам, футбол по вторникам и пятницам. Их нужно кормить три раза в день, проверять домашнее задание, стирать спортивную форму. А ещё у Тимура через три дня день рождения, и я заказала торт в кондитерской на углу, его нужно забрать в субботу до обеда. Пригласили одноклассников — человек десять, нужно будет организовать что-то вроде праздника.
— Постой, я не смогу всё это... — растерянно начал Павел.
— А я смогла. Двенадцать лет смогла. Одна. Потому что ты всегда был "занят" или "устал", или "это женские дела". Ну вот теперь это твои дела. Справишься — молодец. Не справишься — наймите кого-нибудь. На мою зарплату, например. Которую я зарабатываю, между прочим.
Люда застегнула сумку и направилась к двери.
— Куда ты?! — заорала Тамара Ивановна. — Ты мать! Ты не имеешь права!
Люда обернулась:
— Как раз имею. Потому что я не исчезаю навсегда. Я просто делаю то, что Павел делает каждый день — иду отдыхать. Он же отдыхает после работы? Вот и я отдохну. От работы, которая никогда не заканчивается.
— Варя, Тимур! — позвала она детей, которые притихли в своей комнате.
Дети вышли с осторожными лицами. Варя первая спросила:
— Мам, ты уходишь?
— На неделю, солнышко. Мне нужно отдохнуть. Вы побудете с папой и бабушкой, хорошо? Я буду звонить каждый день.
— Ты вернёшься? — тихо спросил Тимур.
— Конечно вернусь, — Люда присела перед ним. — Просто маме тоже иногда нужен отдых, понимаешь?
Тимур кивнул, но было видно, что он напуган.
— Не бойся, — погладила его по голове Люда. — Всё будет хорошо. Папа теперь научится готовить вкусные завтраки и помогать с домашкой. Правда, Паш?
Павел стоял бледный, растерянный.
— Люда, давай поговорим нормально...
— Не о чем говорить. Я устала говорить. Я двенадцать лет говорила: "Паша, помоги мне", "Паша, я не справляюсь", "Паша, мне тяжело". А ты отмахивался. Вот теперь попробуй сам.
Она взяла сумку и пошла к двери. На пороге обернулась:
— И ещё. Витька со Светкой хотели приехать на следующих выходных. Я сказала, что можно. Так что готовься принимать гостей. Удачи.
Дверь за ней закрылась тихо, без хлопка. Люда спускалась по лестнице, и с каждой ступенькой становилось легче дышать. Как будто скинула рюкзак, который столько лет давил на плечи.