Не поэтическое?
Очевидно, нет, если её имя и судьба стали козырем в спорах ... НЕ о поэзии. О времени, о современниках, о прошлом и настоящем России.
Ахматова двувременной была.
О ней и плакать как-то не пристало.
Не верилось, когда она жила,
не верилось, когда ее не стало.
Она ушла, как будто бы напев
уходит в глубь темнеющего сада.
Она ушла, как будто бы навек
вернулась в Петербург из Ленинграда.
Она связала эти времена...
Это написал Евгений Евтушенко, самый НЕлюбимый из её молодого окружения, "к сожалению, талантливый". А самым любимым был Бродский. Любимым настолько, что известие о полученном им сроке было встречено с восторгом: "Какую биографию делают нашему Рыжему!"
Зачем поэту юные почитатели - понятно. А вот зачем Ахматова так нужна была шестидесятникам? Думается, ключевая фраза - "связала времена". Хотелось чувствовать себя причастными к "вечной России". ДОсоветской. Воскресший интерес к Серебряному веку стал, по сути, фрондой. Безобидной и безопасной, ведь рассказ об Ахматовой уже появился даже в советской Детской энциклопедии. Но всё равно - фронда, для того чтобы считать самих себя "кем-то из немногих", особо духовными. Приподняться над "серой массой читателей Твардовского и любителей Асадова".
Анна Андреевна это сознавала и "подогревала", отзываясь о коллегах по перу, мягко говоря, не лестно.
Вот и задумаешься: что, кроме таланта, необходимо, чтобы стать символом? Неужели умение подать себя? Нет, и этого мало.
В случае Ахматовой, буквально, звёзды сошлись.
Родилась в девятнадцатом, в "век Пушкина" - и дожила до космических полётов. Не жизнь такая долгая, а время такое плотное, богатое событиями, но всё равно впечатляет!
Выросла в той среде, где главным и едва ли не единственным умением женщины было "оставаться женщиной", создать свой уникальный образ. Овладела этим искусством в совершенстве еще едва ли не на гимназической скамье. В "сероглазом короле" первые читатели "узнали" императора - и Анечка сразу поняла, что это - кирпичик её будущего монумента! Гумилёв для неё простоват ...
А жить пришлось в мире, где надо работать. И не просто числиться, а заниматься чем-то общественно полезным. Если уж власть так мало ценит "образ" (всего-то членство в Союзе писателей, с зарплатой и льготами), надо, по крайней мере, поддерживать имидж неземного создания: никогда не брать в руки ни тряпку, ни нож, ни иголку! Легенды о бытовой беспомощности Ахматовой уморительны, но кто теперь скажет, не было ли это просто работой на публику? Тем более, что "публика", готовая обслужить, находилась.
В годы её юности образованных женщин было вообще немного, а сколько из них ещё и рифмовали? Женщина-поэт - это было само по себе необычно. Удивительнее разве что женщина - "авиатрисса". Но кто-то же должен стихи напечатать? Сборник, пусть даже самый тоненький - это как сертификат: автор-поэт! И это взял на себя "простоватый" Гумилёв. Не просто печатал, но и буквально ввёл за руку в круг пишущей богемы. Вспоминал о тех временах со смехом: писала-то что! "муж хлестал меня узорчатым /втрое сложенным ремнём"...
- И я же это напечатал, самоубийца!
Забавно, но муж-поэт, который уже заработал авторитет в поэтической среде - это тоже как знак свыше.
Внешность, оригинальная настолько, что позволяла предположить происхождение, какое угодно? "Херсонеска!" Пишущая братия полагала, что предки Анны Андреевны - греки, сама же она называла себя "Чингизидкой". Уверяла, что потомок хана Ахмата. Однако, русская.
И ещё Самая Тонкая Талия! Своей фигурой Анна Андреевна гордилась едва ли не больше, чем своим поэтическим дарованием. С удовольствием повторяла эпиграмму Бунина: "... Как эту даму ни охватывай, доска останется доской". Чтобы оставаться "доской", держала себя в ежовых рукавицах: спала буквально на досках, и годами питалась только хлебом и чаем.
А как противопоставить себя "толпе" после Революции? Остаться, когда образованная толпа хлынула "за любую границу". "Не с теми я, кто бросил землю / На растерзание врагам"... Это было написано, когда никто не мог предугадать, что будет завтра - и прозвучало предельно достойно.
Но потом пришлось выбирать, остаться ли поэтом для узкого круга - или писать для всех. Предпочла надолго замолчать.
"Муж в могиле, сын в тюрьме"? Но муж давно не был мужем (развелись), а сын... "Для создания образа мученицы маме было нужно, чтобы я умер!" - воскликнул Лев Николаевич, узнав, что мама одновременно написала надрывный "Реквием" - и продала комнату сына. Вышел Лёва из второго заключения - и жить негде, и где деньги, лучше не спрашивать.
Своя квартира у Льва Николаевича появилась лишь за полтора года до смерти.
А отношения с матерью всегда были, скажем так, напряжёнными: Анна Андреевна и не скрывала, что считала Лёву своей самой большой неудачей. Культура - это Франция и Италия, а он чем занимается? Восток! Дикость!
И даже в 1990-е годы, на очередном сломе эпох, журналисты знали: единственный вопрос, которого Льву Николаевичу задавать нельзя - о матери. Если всё же пытались задать, маститый историк так театрально, так забавно поднимал глаза к небу:
- Упаси бог быть сыном поэта. А я - сын двух поэтов!
А чем отличишься от большинства в войну? Остаться в мире своих грёз, НЕ писать о войне, по возможности вообще её "НЕ заметить"? Чревато потерей членства в Союзе писателей. Пришлось за четыре года написать несколько четверостиший. Настолько ёмких и афористичных, что заслуживают воплощения в граните: в чём-в чём, а во владении СЛОВОМ Ахматовой не откажешь!
И в августе 41-го "изменила себе": взяла подряд на шитьё мешков для песка. Знала, что мешки пойдут на маскировку Медного всадника. Вольно или невольно получилось так символически: основателя города укрыли руки поэта?
Оказалось недостаточно, чтобы не попасть под горячую руку Жданову. И даже восемьдесят лет спустя интеллигенция возмущается: "Да как он посмел?! Саму Ахматову обозвал..." Не по-мужски это - девочек обижать. Но по-человечески, думается, понять можно: руководитель обороны Ленинграда не мог не испытывать раздражения по отношению к "поуехавшим" с фигой в кармане. Ничем здесь не могли помочь - это понятно, в конце концов сам Жданов и ведал эвакуацией, но хотя бы новые темы в произведениях "старых" писателей должны были появиться? Впрочем, его речь осталась без последствий, просто напугал.
И всё равно - до конца равна сама себе. Никакой злободневности в стихах, темы только вечные. Качество в ущерб "количеству" - ОДНА книга невыдающегося размера. Одна за семьдесят шесть лет жизни. Пытались, правда, издать собрание сочинений, так для этого пришлось поднять все черновики.
Премии в Италии, в Англии - а на родине известность, весьма скромная. По крайней мере, при жизни. Сама Анна Андреевна рассказывала, как уже на восьмом десятке лет оказалась в больнице. Соседки по палате были к ней очень внимательны, и Ахматова даже не усомнилась: им лестно понянчиться со знаменитостью. А оказалось - они её не знали! И стихов не читали, и фамилия ни о чём не говорила. Даже уточнили: Ахматова или Ахметова? Просто добрые русские бабы...
"... А вдруг
И вправду существуют две России?
Россия духа - и Россия рук.
Две разные страны. Совсем чужие.
(Евтушенко)
А памятник сделал сын. Мама есть мама, другой не будет.
Что же сейчас? Ахматова, как и весь Серебряный век, стала новым официозом, вошла в школьные учебники, стала обязательна к прочтению и заучиванию наизусть. Повод радоваться?
А кого же теперь любить "особо утончённым", как обозначить себя в качестве "кого-то из немногих"?
Но, оставя в стороне личные пристрастия, политические и эстетические, читать и помнить будем. Едва ли найдётся на земле такой гений, у которого ценна буквально каждая строка, но автор десятка стихотворений, без которых литература станет беднее - это уже замечательный поэт.
Как Ахматова. И как почти каждый из Серебряного века.