— Галя, ты стала пресной. Понимаешь? Как вчерашняя каша. Без сахара и масла. У нас тут с тобой день сурка какой-то, а я мужик, я ещё ого-го! Мне пятьдесят два, а не сто. Мне драйв нужен, эмоции, чтоб кровь кипела, а не вот это всё... «Купи хлеба», «вынеси мусор». Я жить хочу!
Сергей бросал рубашки в чемодан. Небрежно так бросал, комкая, будто показывал своё пренебрежение к их тридцатилетнему укладу. Это не был спонтанный псих. Нет, тут чувствовалась подготовка. Чемодан он достал с антресолей ещё утром, пока Галина варила кофе.
Галина стояла в дверном проёме кухни, вытирая руки вафельным полотенцем. Полотенце было старое, с петухами, привычное до тошноты. Как и она сама для него, видимо.
— Серёж, ты чего? — голос у неё сел, стал сиплым, чужим. — Какой драйв? У нас дача недостроена, ты ж хотел веранду...
— Да к чёрту веранду! — Сергей резко застегнул молнию, та взвизгнула. — Я Юлю встретил. Ей двадцать девять. Двадцать девять, Галь! С ней я чувствую, что я живой. Мы ребёнка планируем. Я хочу всё с чистого листа. Сына воспитать хочу, пока силы есть, пока я не развалина. А с тобой что? Пенсия, грядки и сериалы по вечерам? Извини. Я пас.
Галина молчала. Слова падали в неё, как камни в колодец — гулко и тяжело, но дна не доставали. Оглушённая.
Всё казалось какой-то нелепой шуткой. Ну какая Юля? Какой «чистый лист»? У них же ипотека только год как закрыта, вздохнули свободно. Дети — Витька и Аня — уже взрослые, разъехались. Они с Сергеем планировали в санаторий в Кисловодск осенью, он же сам спину лечить хотел. А теперь — «ого-го»?
Он ушёл через пятнадцать минут. Забрал машину, свои спиннинги и чемодан с мятыми рубашками. Галина осталась стоять в коридоре. В зеркале отражалась полноватая женщина с потухшими глазами, в домашнем халате. Пятьдесят лет. Жизнь, казалось, захлопнулась вместе с входной дверью.
Галина проходила стадии отчаяния по учебнику, хотя учебников этих никогда не читала. Сначала просто лежала. Смотрела в потолок, изучала трещинку в углу. Она привыкла жить в режиме обслуживания. У Сергея гастрит — значит, всё на пару, никаких острых соусов. У Сергея давление — нужно напомнить про таблетку в восемь утра и в восемь вечера. Рубашки эти бесконечные... Он любил, чтобы воротнички стояли, крахмалила.
А сейчас? Заботиться не о ком. Руки по привычке тянулись что-то поправить, пригладить, а предмета заботы нет. Пустота.
У Сергея жизнь била ключом. Правда, иногда казалось, что бьёт гаечным ключом по голове, но он себе в этом не признавался.
Он переехал к Юле. Квартирка у неё была съёмная, маленькая, студия. Зато пахло там не корвалолом и борщом, а какими-то сладкими духами и ванилью.
Первое время он ходил гоголем. Чувствовал себя героем блокбастера. Идёт по улице с молодой красоткой, она смеётся, виснет на руке. Мужики встречные оборачиваются, завидуют. Ну точно — вторая молодость!
— Серёжик, ты у меня такой крутой, — шептала Юля по ночам, и Сергей верил. Он летал.
Потом Юля забеременела. Две полоски на тесте Сергей воспринял как медаль за отвагу. Позвонил другу:
— Видал, Петрович? Порох в пороховницах! Пацана ждём! Наследника!
Но эйфория — штука недолговечная. Начались будни.
Юля изменилась. Из лёгкой, смешливой нимфы она превратилась в капризную, вечно недовольную женщину. Гормоны бушевали, как шторм в десять баллов.
— Мне душно! Открой окно! — кричала она через пять минут. — Мне дует! Ты что, хочешь меня простудить?
Ей требовалось внимание. Постоянное, безлимитное внимание. Сергей приходил с работы — он работал начальником участка на стройке, весь день на ногах, в пыли, в матах прорабов — и мечтал только об одном: упасть на диван, включить «Рен-ТВ» и вытянуть ноги. Как с Галей.
Но дивана не было. Была Юля.
— Серёж, нам надо в «Икею». Мне этот комод не нравится, он давит на психику. И шторы нужны блэкаут. Поехали!
— Юль, я устал, ноги гудят... Давай в выходные?
— Ты меня не любишь! Я ношу твоего сына, а тебе лень меня отвезти?
И он вёз. Тащился по пробкам, бродил по бесконечным лабиринтам магазина, грузил коробки. Спину ломило. Давление скакало — в ушах шумело, перед глазами мушки. Но жаловаться молодой жене? Стыдно. Он же мачо. Он же «ого-го». Он тайком глотал таблетки в туалете, запивая водой из-под крана, и натягивал на лицо бодрую улыбку.
А Галина вдруг заметила странную вещь.
Прошло месяца четыре. Она стояла в супермаркете с корзиной и поняла, что счёт на кассе стал... меньше. Существенно меньше. Раньше львиная доля бюджета уходила на Сергея: его машину (то резина, то масло), его хобби (дорогие удочки, снасти), его мясо (он любил стейки, хорошее вино).
Теперь деньги оставались.
А уборки стало в разы меньше. Никто не разбрасывал носки, не крошил печеньем на диване, не забрызгивал зеркало в ванной зубной пастой.
В тот вечер она впервые не стала варить суп. Посмотрела на кастрюлю и подумала: «А зачем? Я его не хочу».
Купила себе кусок хорошей красной рыбы, авокадо, баночку творожного сыра. Сделала салат. Налила бокал белого сухого. Села на кухне, включила джаз на телефоне.
Было вкусно. И спокойно.
Позвонила старшая дочь, Аня:
— Мам, ты сидишь?
— Сижу. Что случилось?
— Ты бабушкой станешь. У нас будет малыш.
У Галины внутри что-то теплое разлилось. Не паника, не страх «о боже, я старуха», а радость. Тихая такая, светлая.
— Поздравляю, доченька. Это счастье.
— Мам, ты только не переживай, мы сами справимся, но помощь иногда...
— Помогу, конечно, — легко ответила Галина. — Чем смогу.
Реальность имеет свойство бить под дых, когда её не ждёшь. Особенно если ты в розовых очках.
У Сергея родился сын. Ванечка. Сергею стукнуло пятьдесят три.
Забирал из роддома с помпой: шары, лимузин (кредитная карта немного похудела, но разве это важно?), цветы. Фотографии в соцсетях: «Я папа! Всем шампанского!». Друзья ставили лайки, писали «Красавчик!».
Эйфория длилась ровно три дня.
Потом начался ад. Персональный филиал преисподней в однокомнатной квартире.
Ванечка не спал. У него были колики, потом зубы, потом просто «не хочу спать, хочу орать».
Юля оказалась совершенно не готова к материнству. Она сама была ещё ребёнком, привыкшим жить для удовольствия.
— Сергей, он орёт! Сделай что-нибудь! Ты отец или кто? Вставай, качай!
И Сергей вставал. В два ночи, в четыре утра. Ходил по комнате, качая кричащий свёрток. Спина, его больная поясница, просто отваливалась. Руки немели.
— Ну чего ты орёшь... — шептал он сыну, едва сдерживая раздражение. — Дай поспать, бате на работу...
На работе он клевал носом прямо на планерках. Забывал подписывать накладные. Путал цифры.
— Петрович, ты сдал, — сказал как-то директор, глядя на него поверх очков. — Мешки под глазами — картошку хранить можно. Может, в отпуск пойдёшь? Или... на пенсию пора?
Слово «пенсия» прозвучало как приговор.
Сергей посмотрел в зеркало в туалете. Оттуда на него глядел измотанный старик. Серая кожа, глубокие морщины, потухший взгляд. Где тот мачо? Где вторая молодость?
Вместо молодости он получил хронический недосып и радикулит от таскания коляски на третий этаж (лифт сломался, и чинить его не спешили).
Юля раздражала. Раздражала своей беспомощностью, своими претензиями.
— Ты мало зарабатываешь! — пилила она. — Памперсы знаешь сколько стоят? А массаж? А смесь? Мне нужно в салон, я на чучело похожа!
Сергей молчал. Ему нечего было ответить. Он понимал: ему нельзя на пенсию. Ему нельзя болеть. Ему теперь пахать лет двадцать, пока Ванечка институт не закончит. Семьдесят три ему будет. Семьдесят три!
Эта мысль вгоняла в ледяной пот.
Прошёл год.
Галина стала бабушкой. Дочь родила чудесного внука, Мишу.
Галина приезжала к ним пару раз в неделю. Приезжала красивая, пахнущая свежестью и дорогим парфюмом. Брала коляску:
— Идите, дети, в кино сходите или поспите. Я погуляю.
Она гуляла в удовольствие. Наслаждалась осенью, шуршанием листвы, смешным сопением внука. А вечером возвращалась в свою тихую, чистую квартиру. Принимала ванну с пеной. Читала книгу. Спала до утра в мягкой постели, звёздочкой, если хотела.
Она не чувствовала себя одинокой. Она чувствовала себя... цельной. Самодостаточной.
Сергей превратился в тень. Юля сидела в декрете и зверела от быта. Денег катастрофически не хватало. Помощь уже взрослым детям (он хоть и ушёл, но совесть грызла, подкидывал иногда), съёмная квартира, ребёнок... Кредитка была опустошена.
Сергей перестал встречаться с друзьями. Стыдно было. Они там о рыбалке, о бане, а он о том, какая смесь дешевле и где акция на подгузники. Да и сил не было.
Это был солнечный октябрьский день. Бабье лето. Воздух прозрачный, тёплый, паутинки летают.
Галина неспешно шла по центральной аллее парка. Она катила коляску с Мишенькой, который мирно спал. Дочь побежала за кофе в киоск, и Галина наслаждалась моментом.
На ней было бежевое пальто, стильный шарф, лёгкий макияж. Она улыбалась своим мыслям.
Навстречу шёл мужчина. Он толкал коляску, причём делал это нервно, рывками. Ребёнок в коляске заходился плачем. Мужчина был в мятой футболке, спортивных штанах с вытянутыми коленками, небритый, какой-то серый. Он тряс коляску:
— Да замолчи ты уже, господи...
Они поравнялись.
Галина подняла глаза. Сергей поднял глаза.
Они застыли.
Контраст был настолько разителен, что прохожие могли бы остановиться посмотреть. Галина — цветущая, спокойная, счастливая женщина, у которой «смена» бабушки скоро закончится, и она пойдёт жить свою жизнь.
И Сергей. Загнанный, сутулый «молодой отец», у которого этот марафон только начался, и финиша не видно.
В его глазах, когда он узнал её, промелькнуло что-то страшное. Тоска. Дикая, щенячья тоска по прошлому. По покою. По борщу. По глаженым рубашкам.
Галина смотрела на него. И не узнавала. Где тот гоголь, который собирал чемодан год назад? Перед ней стоял глубоко несчастный человек.
Сергей остановился. Руки на ручке коляски дрожали.
— Галя... — хрипло выдавил он. — Привет.
— Здравствуй, Серёжа.
— Ты... отлично выглядишь. Правда. Помолодела.
— Спасибо. Ты тоже... изменился.
К ним подбежала Аня с двумя стаканами кофе.
— Ой, папа? Привет! — она удивилась, но сухо чмокнула отца в щеку. — Как дела? Как братик?
— Нормально... — буркнул Сергей, отводя глаза.
— Мам, держи капучино. Пойдём? Мы в театр опаздываем, я же билеты взяла на «Женитьбу Фигаро», помнишь?
— Помню, конечно. Пойдём.
Галина взяла стаканчик. Поправила шарф. Посмотрела на бывшего мужа в последний раз.
— Прощай, Серёжа. Береги спину.
Она развернулась и пошла по аллее лёгкой, пружинистой походкой. Рядом шагала взрослая дочь, катила коляску, они о чём-то смеялись. От них веяло благополучием и свободой.
Сергей остался стоять. Он смотрел им вслед, пока бежевое пальто не скрылось за поворотом. Ребёнок в коляске зашёлся в новом приступе плача.
К нему подбежала запыхавшаяся Юля. Волосы растрёпаны, в руках пакеты.
— Ты чего стоишь?! — зашипела она. — Ребёнок орёт, а он ворон считает! Ты купил пюре? Я же просила брокколи! Ты что, забыл?! Серёжа, ты вообще чем слушаешь?!
Сергей медленно перевёл взгляд на жену. На её искривлённый рот, на сердитые глаза.
Он понял: это навсегда. Ну, или лет на двадцать. Он сам выбрал эту судьбу. Он дедушка, который по какой-то чудовищной ошибке канцелярии стал папой. И обратного билета в тихую гавань не продают. Ни за какие деньги.
Есть время разбрасывать камни, а есть время нянчить внуков. И горе тому, кто перепутал эти сезоны. Осень не может стать весной, даже если очень сильно притвориться.
Сергей вздохнул, взялся за ручку коляски и побрёл прочь, под скрипучий голос молодой жены и плач своего позднего, такого желанного и такого тяжёлого «второго шанса».